13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина
В Одинцове я встретилась с хозяином ветхой, но доступной однушки в десяти минутах от железнодорожной станции по нормально освещённой улице. Хозяин был пузатым, кудлатым и сильно напоминал Максимилиана Волошина.
Ахматова, Цветаева, теперь это… Кажется, начинался мой Серебряный век.
– Ефросинья! Кто ж тебя так назвал, Дарья Донцова, что ль? – присвистнул начитанный Волошин, возвращая мне документы.
На следующий день я отдала ему деньги, забрала ключи, купила серебристый мобильный телефон и положила на старый щербатый стол как украшение. Обычный телефон в квартире тоже был, но новый век так новый век!
Я вымыла везде пол, разложила вещи, которые привезла из Сокольников (остальные должен был потом доставить брат Ермолаева: он удобно жил на Преображенке и бывал в Немчиновке). Села смотреть на телефон и мечтать.
Поздно вечером он запиликал: это была Алейник, приобретшая недавно точно такой же аппарат. «Привет, ну ты как там», – проговорила она спешно и отключилась. Я набрала её номер и так же скоро оттарабанила: «Привет, всё нормально, а у тебя?» Тогда мобильная связь стоила дорого, но по пять секунд можно было говорить бесплатно, чем все и пользовались. Мы с Алейник проболтали таким образом с час. То есть сделали где-то 720 звонков.
«Всё, иди к мужу, спокойной ночи!» – сказала я наконец. Но она перезвонила:
«Расскажи завтра, как пройдёт на Пятницкой! Целую».
Последний поцелуй оказался платным – пришёлся, зараза, на шестую секунду. Зато на Пятницкой всё прошло очень интересно.
Я стояла на трамвайной остановке у метро «Новокузнецкая» и думала, что надо бы начать ходить в бассейн. Взрослые женщины ходят в бассейн. Или в крайнем случае бегают трусцой. В городе Одинцово через дорогу от моего нового дома был парк, но бегать в нём я бы рискнула только по необходимости – от возможных преследователей. Не внушали доверия эти мрачные ёлки. К тому же меня всегда смешило слово «трусцой».
В общем, бассейн. Где-нибудь в центре Москвы. Спрошу Мишлен или Янку, они подскажут. Буду плавать после работы. Куплю шапочку и постараюсь не думать, что похожа в ней на чупа-чупс. Для бассейна, правда, нужна медицинская справка. Их студентам МГУ выдают в 202-й поликлинике на Ленгорах. Вот туда я и направлялась с Пятницкой улицы.
Полчаса назад Ахматова и Цветаева поприветствовали меня в редакции Интерьерного Журнала словами «Надо же, вы приехали…» и отправили в отдел кадров. Там женщина, печальная, как Александр Блок с известного карандашно-гуашевого портрета, приняла мою трудовую и заявление (конечно же, подметив, что в слове «Васильева» пропущена буква). Я вернулась к Анне с Мариной и спросила, нужно ли сегодня выпускать журнал. Выяснилось, что не нужно: мой первый рабочий день, согласно заявлению, 1 октября, а у них здесь всё по-белому. «Чёрным?» – пошутила я типографскую шутку. Но Марина с Анной уже заговорили про кирпичную кладку 1825 года и керамическую плитку семидесяти двух видов.
На улице я сразу зажмурилась: оказывается, на работу после длинного отпуска вышло солнце! С августа его не видела, совсем отвыкла. А оно, значит, отдохнуло как следует и теперь сияло вовсю, старалось, делало городу макияж. Бежевый особнячок, в котором мне предстояло трудиться, обернулся ярко-жёлтым. И сразу загордился: ну да, я такой, памятник культуры, архитектурная гордость столицы. Где ещё писать про интерьеры, как не под таким экстерьером!
Я поняла, что улыбаюсь. Просто так – солнцу, дому, Ахматовой, Цветаевой, Блоку, Волошину и внезапной свободе до 1 октября (ещё три дня!). Могла бы сегодня рисовать план номера и проверять, точно ли в статье упомянута кладка 1825 года, а не 1826-го… А вот она я: стою на крылечке, трогаю шершавую жёлтую колонну у входа и думаю, чем бы заняться, как распорядиться свалившимся бесплатным временем. Купить в «Макдоналдсе» макфлурри? Купить в метро буррито? Доехать до факультета, найти научного руководителя и успокоить её и себя, наврав, что диплом почти готов? Доехать до библиотеки и начать собирать материал для диплома? Как-то всё невзросло. Лучше стану ходить в бассейн. А до этого возьму справку в 202-й поликлинике. Кажется, на Ленгоры ходит трамвай как раз отсюда, с «Новокузнецкой». 39-й номер.
Я прошла метров триста, обнаружила трамвайные рельсы и неочевидную остановку. Кроме меня, Ленгоры никто сегодня покорять не стремился. Вот и хорошо – сяду к окошку, буду ехать долго-долго, дышать на стекло и рисовать рожицы. А на обратном пути всё-таки куплю в метро буррито.
Жизнеутверждающее слово – «бурр-рито»!
Я решительно развернулась к солнцу, которое освещало уже не жёлтый особнячок с интерьерами, а большое сталинское здание, Дом радио на Пятницкой. Кажется, где-то там сейчас работает Светка Пронина. Уже не кофе варит, а сюжеты делает. Может, как раз выйдет пообедать или покурить?.. Люблю встретить в большом городе знакомого человека! Вот два окна наверху, наверняка Светкины, почти золотые от солнца, больно смотреть.
Я проморгалась, опустила взгляд – и увидела Митю.
С тех пор я прочитала много книг, поэтому знаю: с точки зрения литераторов, когда после долгого перерыва сталкиваешься с тем, кто раньше для тебя много значил, в глаза бросаются произошедшие с ним перемены. Например, он постарел. Желательно – поседел. Коротко остригся или отрастил волосы. Оброс бородой или отрастил усы. Похудел (обычно пишут «осунулся», а глаза «ввалились» либо «запали», да и черты «заострились»). Потолстел (предпочтительно «обрюзг»). Полностью пересмотрел свой стиль – ходил беззаботно в драных джинсах, а тут приобрёл дорогой костюм (либо «сидит как влитой», либо оказывается «будто с чужого плеча», в зависимости от дальнейших поворотов сюжета). Детали не так важны, они просто подсвечивают, как пятницкое солнце, одну идею: без тебя ему было так себе. И даже если выглядит он подтянутым («поджарым») и до одури раскачанным («со стальными мышцами»), в глазах его обязательно проявится «затаённая грусть». Промелькнёт и исчезнет, как отблеск света на пыльной поверхности… дальше не придумала! Короче, чувак страдал. Точка. И готовился к вашей встрече – качался, в костюм влезал, усы брил, черты заострял. Надеялся, одним словом.
Митя был ровно таким, каким я его помнила. Обычным – загорелым, в майке и куртке, с торчащим из рюкзака плеером и наушниками вокруг шеи. Грусть в глазах отсутствовала. Наоборот, он мне, похоже, обрадовался…
Последние два года
