13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина
– Ага-а, потепление, значит, – сказала Светка со странной радостью в голосе. – Весна настала, Никон обострился.
– И часто у него такое? – спросила Алейник.
– Достаточно часто, чтоб развестись, – объявила Светка. – И чтоб уволить тоже, если честно. В ближайшее время я б его на работе не ждала.
– А… как ему помочь-то? – робко произнесла сердобольная Голубушкина.
– Ох, девочки. – Светка говорила уже без радости. – Никак. Поверьте, я пыталась. И уговаривала, и грозила, и родителей его подключала. Но они предпочитают спихнуть сыночка на кого-нибудь ответственного и жить себе благополучненько. Сейчас так же будет, уверена.
– Но он не может же?.. – прошептала Голубушкина испуганно и изобразила у шеи полукруг. – Совершить… ну…
– Не хочу я больше этими вопросами задаваться, – жёстко оборвала беседу Светка. – Ладно, мне пора, надо кофе шефу сделать. Это я по крайней мере знаю как.
Хочу всех успокоить: Никон до сих пор жив. Видела его в соцсетях. У него больше нет бороды и косы, зато есть жена, трое детей и (сюрприз) лохматая собака. Живут они в Калифорнии, где вопросы ментального здоровья решаются куда успешнее, чем в Москве 2000 года…
Мы же, поговорив со Светкой Прониной, пошли к Сапожникову в кабинет и сказали, что номер верстать, кажется, некому. Главред выслушал, ругаться не стал. Кивнул и начал куда-то звонить.
Два номера нам помогла сделать усталая девушка из Большой Газеты – бегала с одного этажа на другой, критиковала все старые макеты и вздыхала, но пользу тоже приносила. А потом Сапожников представил нового дизайнера Костю. Сам где-то нашёл, отсобеседовал и привёл. Костя носил очки и фланелевые рубашки, был лысым и, что важно, очень уравновешенным. Проработал с нами до того самого сентябрьского дня 2001 года, когда Сапожников позвал всю редакцию и сообщил, что мы, к сожалению, больше не редакция.
– Вместо молодёжного приложения решено выпускать автомобильное, – сказал (уже бывший) главный редактор.
– Вот оно, восстание машин, – мрачно пошутил Дагиров.
Никто не смеялся.
– Мне жаль, ребята, – пожал плечами Сапожников. – Постараюсь что-нибудь для вас сделать.
Никто не поверил.
В Большой Газете по итогам сапожниковских (мнимых, как считают мои друзья-коллеги) стараний остался только Бестужев – его взяли в научный отдел.
Остальные повозмущались, поунывали, позавидовали Бестужеву, да и успокоились, каждый пошёл своей дорогой, кто новую работу искать, кто диплом писать, кто дачу обустраивать.
Я доживала последнюю неделю в наших с Таськой Сокольниках и искала в газетах объявления об аренде однушек в районе Одинцова – Баковки. Искала тихо: удачливый Бестужев ещё не знал, что я решила с ним расстаться. Платить за квартиру собиралась… не знаю чем. Думала, что-нибудь найдётся – и не ошиблась.
Однажды утром мне в Сокольники позвонил Сапожников. Быстро продиктовал номер телефона, назвал имя – Марина Владиславовна, и коротко объяснил: «Ефросинья, им вроде бы нужен выпускающий. Какой-то журнал то ли про ремонт, то ли про моду. Набери, скажи, от Игоря Викторовича. Всё, целую, пока!» И пошёл делать приложение об автомобилях…
«Целую» меня развеселило, кто такой Игорь Викторович, я не знала, но Марине Владиславовне позвонила. Она оказалась главным редактором толстого журнала об интерьере и дизайне. Поспрашивала, чем я занималась в Приложении, поугукала непонятно, пообещала выслать на электронную почту тестовое задание. Потом перезвонила и извинилась: «Простите, мы передумали (ну вот!). Приезжайте в редакцию, сделаете тестовое при нас. Мы, конечно, доверяем Игорю Викторовичу, но… были неприятные случаи».
Я приехала в бежевый особнячок на Пятницкой улице. Недоверчивая томная Марина Владиславовна, похожая на Анну Ахматову, только с курносым носом, дала мне распечатки статей про интерьеры и велела поправить в них всё, что я бы поправила как выпускающий. Вместе с издателем Анной Леонидовной, похожей на Марину Цветаеву, они долго и придирчиво читали мои распечатки. Зато потом попросили приехать ещё раз через неделю уже с трудовой для официального оформления.
А за неделю как раз нашлась квартира в Одинцове.
И тут-то я и поговорила с Бестужевым.
Чего я не ожидала, так это того, что он начнёт плакать. Даже рыдать! Это мой-то альфа-Бестужев – с его плечами и восемью годами в секции борьбы.
Мне казалось, я так хорошо подготовилась, так отлично всё объяснила, так логично. Никто не виноват, особенно он. Просто мы разные и хотим разного. Но останемся друзьями. И наши друзья останутся нашими друзьями… Бестужев выслушал, моргнул одним глазом, будто подмигнул, и стал тереть его кулаком, ну прямо как трёхлетка! А потом и вовсе перестал сдерживаться, покраснел сильнее обычного, скривился, издал звук раненого бизона (я неопытный охотник: некое «выа-выа-ву-у-у-у»). Опустился на кровать – мы встречались в его новой, только что полученной двушке в ДАСе – и начал поливать слезами пол. Я тогда только поняла, что такое «слёзы в три ручья». Никак не думала, что иллюстрировать фразеологизм будет Алексей Бестужев!
Я подошла, села на пол перед ним. Погладила по колену. Молчала, потом говорила. Какие-то нормальные уже, не заученные слова произносила. Называла Алёшей. Он сначала не реагировал, потом стал слушать, кивать. Слёзы потихоньку высыхали.
В общей сложности мы проговорили часа три. Хорошо пообщались – может, лучше, чем за все годы отношений: так оно и бывает в агонии. На прощание Бестужев крепко меня обнял. И где-то, как я почувствовала, крепче, чем следовало. Я попыталась отстраниться, но он задержал руки на моей талии и прошептал неуверенно, с мольбой: «Останься?.. Последний раз».
Было уже темно, поздно и холодно. Мой пропуск в ДАС ещё действовал – Голубушкина сделала нас с Алейник своими «мёртвыми душами». Перед глазами стояла картина «поверженный гигант рыдает на кровати». И я осталась последний раз, посчитав, что это только укрепит наши зарождающиеся дружеские отношения.
Похоже, правильно сделала. Утром Бестужев уже не плакал. Вёл себя действительно по-дружески. Ходил одетым, сварил (растворил) для меня кофе, в дверях честно поцеловал в щеку. Спросил ещё, иду ли я на день рождения Мишлен в субботу. Я сказала, иду.
– Увидимся тогда там, – ответил Бестужев. – Подарок я возьму.
Мы купили с ним общий подарок. А теперь он повезёт его один… От этой мысли вдруг стало очень-очень больно. Я поспешила уйти, пока не начался очередной слёзный сеанс, теперь уже мой.
В трамвае было ещё грустно и жалко трёх с лишним лет жизни, особенно почему-то – нашей совместной работы в Приложении: вспомнилось, как Бестужев сосредоточивался на статье, сильно бил по клавишам и шевелил губами, проговаривая написанное, а я смотрела на него из своего
