13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина
– Не помню, – помедлив, согласилась я. – Куда явилась? Сюда?
– А куда ж ещё. С чемоданом картонным. Белым таким. Ты его, бедная, отдавать не хотела, вопила, как чуяла, что папку забирают у тебя… А эта голосом своим противным вещала: «Саша не хотел бы травмировать ребёнка, поэтому я решила…» Решила она! Решительная наша.
У мамы очень хорошо получился Зоин голос – актриса же… Но мне было немного не до того. Я сидела, остолбенев, просто-таки вросла в табуретку. Чемодан. Не хотела отдавать. Белый чемодан по имени Катя Румянцева, которому я так радовалась, получается, принадлежал Зое Ловягиной? И в нём она уносила папины вещи вместе с моим беззаботным детством…
– Ты за меня не переживай. – Мама уже говорила своим голосом, очень спокойным. – Вот когда отец твой ушёл, было да, тяжело. Или Маргулис, помнишь его? Смешной такой, на велике катался, к мамочке свинтил тоже. А Грек… Грек – не такая уж трагедия, если откровенно.
– Он тебя любил, – с укором сказала я: обидно было сразу за чемодан и за Георгия. – И вообще прекрасный же человек!
– Дочь, ты уже взрослая женщина. – Мама внезапно послюнявила большой палец с длинным бордовым ногтем и попыталась стереть что-то с моей щеки. – Должна знать, что хороший человек – не профессия и уж тем более не определяющее качество мужа.
– Хм. – Я ненавижу, когда трогают лицо и уж тем более чем-то слюнявым, но терпела. – А какое же тогда определяющее?
Мама оставила мою щеку в покое, подошла к окну, открыла форточку, произнесла быстро и скорее утвердительно «Ничего, если я покурю», зажгла сигарету.
– Вот вас в школе уже не переучивали, – сказала она, затянувшись. – А нас – да. Левшей, в смысле. Учителя запрещали писать левой рукой. Орали, унижали, чёрт-те что, некоторым даже руку привязывали к туловищу. Мне не привязывали, попробовали б они… Короче, заставляли писать правой. И я научилась, вроде привыкла. Ну почерк так себе, ну неудобно, но главное – не орут. Вот с нелюбимым мужчиной жить так же, как писать правой рукой, когда ты левша. Получается – только с трудом и криво. И хронически хочется чего-то другого.
Мама докуривала, я поставила её грязную тарелку на свою, хотела унести в мойку, но зависла. Щека горела, сразу три темы толкались в моей голове.
Первая: надо написать Георгию самой, чтоб он не думал, будто его никто тут не любил.
Вторая: белый чемодан – Зоин чемодан, а не мой.
Третья: Бестужев для меня – как правая рука для левши.
Последнюю мысль я тогда отогнала. Подумала, да ну, привет – напилась с матерью и давай себя с ней сравнивать. А мы ведь совсем не похожи! Две абсолютно разные взрослые женщины. Она актриса, и ей нужны страсти и перевоплощения (это слово у меня с детства ассоциировалось с полосканием белья в тазу). Я – ответственный секретарь и люблю порядок и стабильность. Поэтому встречаюсь с Бестужевым три года и буду встречаться, пока… что там, смерть не разлучит нас? Смерть или предпочтительно очередная Оленька Нелидова? Но Оленек на горизонте нет, Бестужев стабилен и нацелен на серьёзные отношения со мной. А я за – обеими руками, правой и левой…
Потом началась сессия, потом Алейник собралась замуж за Ермолаева, потом они поженились, а Бестужев поехал в очередной Серпухов. Я встала под сосну на даче в Немчиновке, опять выпила (тоже мартини, но настоящего, а также шампанского) и решила: надо расставаться.
Ко мне подошла счастливая невеста Алейник, тоже довольно пьяненькая. Спросила, чего я такая серьёзная, потянула в круг танцевать.
– Слушай, Таська, – сказала я, притопывая для порядка. – А ты вот уверена, что Ермолаев – твой человек?
– Ни фига себе, – засмеялась Алейник и помахала подолом сарафана. – Своевременный вопрос. Ты ж только что свидетельствовала в загсе! Думаешь подбить невесту на побег? Поздновато…
– Да нет. Ты оставайся замужем, – разрешила я. – Но на вопрос ответь.
– Ладно. – Алейник изобразила движения «ча-ча-ча». – Если серьёзно, мне всяко казалось. Мы ж с Ермолаевым расставались сколько? Пять раз. Или шесть.
– И у тебя в перерывах всегда кто-то был, – напомнила я, чуть понизив голос.
– Тс! – Она испуганно глянула в сторону: мимо прошагала весёлая «змейка» с Таськиным новеньким супругом в качестве головы. – Ну был!
– Но замуж-то ты вышла за Ермолаева! – подвела я подругу к главной теме. – Получается, он всё же твой человек?
– Получается, никто другой не мой, – объяснила Алейник. – У меня, как ты изволила проорать, периодически кто-то был, но всегда был Ермолаев. И все ныли, а он не ныл. Когда Петька появлялся, становилось легко…
– Легко, как писать правой рукой? Ты же правша у нас?
– Э-э. Допустим. А чего ты спрашивала-то? – попыталась уточнить Таська, но я оттанцевала от неё обратно к сосне.
Мне предстояло обдумать детали. Однако решение уже было принято.
Принятое (и сорок раз переформулированное) решение я озвучила Бестужеву чуть позже, чем собиралась. Потому что в сентябре нас всех уволили.
Молодёжное Приложение к Газете мы делали два года, с сентября 1999-го по сентябрь 2001-го. Начали, значит, в XX веке, а закончили в XXI. И успели достаточно.
Тогда вообще многое происходило. «Брат-2», например, вышел и на долгое время обеспечил журналистов инфоповодами – сколько интервью мы взяли у одних только «братских» музыкантов! В российской музыке случился микроренессанс: даже мы с Димой Дагировым в тот период её активно слушали, и не только по работе. Концерты шли один за другим, фестивали, радио не замолкало, кажется, никогда – мы предпочитали «Максимум», включали его с утра первым делом. Голубушкина посещала премьеры фильмов и научилась разбираться в кино. Бестужев постоянно искал для Приложения какие-то интересные факты в свою рубрику «Да ладно!» и по ходу дела выяснял, куда движется мировая наука. Алейник неустанно выдумывала темы про секс и отношения, а чтобы переключиться и заодно подзаработать, писала рекламные статьи для основной, большой Газеты – у неё хорошо получалось. Храбрых и Удалых вели свою безумную колонку, а также сочиняли несерьёзные фэнтези-повести, которые пользовались успехом: читатели ждали и требования продолжения. Ермолаев, устроивший нас всех в Приложение, сам на штатной позиции надолго не задержался – ему стало скучно. Теперь он изредка делал репортажи, если события были достойными (то есть предполагали участие в громкой тусовке), но в основном просто приходил тусоваться к нам в редакцию. С той же регулярностью, с какой мог бы ходить туда на работу… Его стол напротив
