13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина
Я так и занималась выпуском, а ещё разбирала письма читателей. Их, писем, было много, и в каждом номере на избранные отвечал дежурный сотрудник Приложения – в своей манере. Таким образом мы, как я сейчас понимаю, формировали лояльную аудиторию. Тогда же называли это просто «дружить». Мы приглашали толковых читателей в редакцию, из некоторых потом делали внештатных корреспондентов: давали задания, терпеливо правили, объясняли, хвалили, опять правили. Сами только учились – и других уже учили, поди ж ты.
Главред Сапожников тоже периодически подкидывал нам фрилансеров, всегда девушек. А также заставлял проводить среди читательниц конкурсы красоты. И победительниц определял сам лично. На этом его деспотизм, впрочем, и заканчивался. Главный редактор давал нам почти полную творческую свободу – крайне редко осаживал, и всегда, признаться, справедливо (интервью с пьяным питерским музыкантом, состоящее на 90 % из мата, пришлось переделать, когда герой протрезвел и вспомнил другие слова). Некоторые мои друзья-коллеги считают, что Сапожников был ленивым и равнодушным. Мне кажется, нет – просто спокойным гедонистом. Ему нравилось делать только то, что нравилось. И он умел, как сейчас бы сказали, делегировать. Будто отец со стажем, который отправил детишек купаться в речке, а сам уселся на берегу с пивом и книжкой, уверенный, что все более-менее умеют плавать, младшие присмотрят за старшими, а до воды, если что, всего пара папиных прыжков.
Опять же, когда случилась история с Никоном, главный редактор вмешался и помог.
Никон, напомню, был дизайнером (и бывшим мужем Светки Прониной). На работу в Приложение его взяли, потому что он знал программу вёрстки «Кварк» и оказался единственным нашим знакомым с такими скиллами. Всё шло хорошо, пока однажды ранней весной, накануне сдачи очередного номера, дизайнер Никон не пропал. Просто не пришёл в редакцию. И на звонок не ответил – ни на первый, ни на двадцатый. Сообщение на пейджер также проигнорировал, чем вконец нас озадачил: Никон любил гаджеты и игрался с этим пейджером, как котёнок с клубком.
«Напился и спит», – решили мы. А назавтра, когда дедлайн приблизился вплотную, а Никон так и не появился, отправили делегацию в Крылатское, в трёхэтажную квартиру, где он жил.
Дверь делегатам – Ермолаеву и Алейник – открыл почему-то Храбрых. Злой и, по словам Алейник, постаревший. Он суетился, бегал по квартире, собирал вещи – пихал их без разбора в туристический рюкзак.
– Ты что, тут живёшь? – удивилась Таська.
– Жил, – хмуро ответил Храбрых и повернулся скулой, на которой сияло что-то вроде синяка. – Уже нет.
– А Никон где?
– А Удалых где? – спросили Алейник с Ермолаевым в один голос.
В этот момент с балкона, длинного красивого балкона, куда мы ходили курить и обниматься на вечеринках, раздался тоскливый вой – как с болот.
Короче, выли не Никон с Удалых, а пёс, огромный косматый двортерьер с дикими глазами.
А дело было так.
Неделю назад Храбрых и Удалых по приглашению Никона переехали из общаги к нему: мол, втроём веселее. Сначала было и правда весело – парни рубились в комп, пили элитный алкоголь из кладовки и философствовали. Потом Никон немного сник – отказался играть, рано отправился спать: с кем не бывает. Позавчера же вечером он вышел на улицу за сигаретами, а вернулся с той самой лохматой собакой на лохматой верёвке и почему-то начал плакать. Сказал Храбрых с Удалых, что теперь это его собака, люди твари, мир жесток, – и заперся у себя в комнате.
Пёс остался с недоумевающими квартирантами. Ему дали попить и колбасы из холодильника. Храбрых и Удалых по очереди постояли у закрытой двери, пообщались с ней. Никон не отвечал на стук и вопросы, но был жив – включил death metal и постепенно увеличивал громкость. Утром ему надо было на работу. «Встанет – тогда и поговорим», – подумали парни и отошли от двери.
Но наутро она всё ещё была заперта. Пёс скулил и просился на улицу. Удалых пошёл во двор выгуливать его на лохматой верёвке, Храбрых попытался урезонить Никона (и заново убедиться, что тот жив). Живой Никон даже ответил – но исключительно матом, прямо как питерский музыкант. Было слышно, что в комнате надрывается телефон: это, наверное, звонили мы. Когда Удалых с псом вернулись и парни вполголоса стали обсуждать, не выбить ли им дверь, она приоткрылась – и Храбрых в скулу прилетел пейджер.
Скула болела, однако бросить Никона друзья не решались. Не чужой человек всё же, ещё позавчера адекватный и гостеприимный… Следующим утром Храбрых и Удалых услышали звук отпирающегося замка, но обрадовались они рано. Никон, с ввалившимися чёрными глазами и серыми кругами под ними, вырос в дверном проёме и сразу начал вещать сектантским тоном: опять о том, что мир жесток, все твари, а понимает его только собака, тоже тварь, но божья. Которую он, кстати, ни разу не покормил и не выгулял…
В общем, в финале своей речи Никон приказал парням проваливать и (логично) забирать с собой косматую скотину, то есть пса.
Храбрых стал собирать вещи. Удалых пошёл во двор искать настоящего хозяина собаки: согласно некоторым оговоркам, Никон просто украл привязанное у магазина животное. Пса пока заперли на балконе. И тут приехали наши.
Через час про жестокий мир, тварей и «проваливай» наслушались уже и Алейник с Ермолаевым. Раздав каждому по пачке удивительно метких и злобных оскорблений, Никон прошипел «аудиенция окончена» и снова захлопнул дверь.
Люди и собака вышли на улицу. Храбрых поигрывал ключами от квартиры – Никон, пока был в себе, заботливо изготовил им с Удалых по комплекту. «Дойду до автомата и позвоню его родителям», – сказал он. Их номер висел пришпиленный к холодильнику, и Храбрых его предусмотрительно переписал. Алейник решила ехать на работу. Удалых остался решать вопрос с псом: вроде бы он принадлежал какому-то безутешному пенсионеру, который, как уверяли соседи, ушёл в поликлинику и вот-вот вернётся. Ермолаев стоял и бубнил в том смысле, что надо б подняться обратно и оттаскать Никона за косу. Петю неожиданно уязвило обзывательство «младенец розовощёкий», которым его наградил экзальтированный дизайнер.
Все это Алейник расписала в красках, едва доехав до редакции. Поохав и попричитав, мы, прежде чем идти с повинной к Сапожникову, попробовали позвонить единственному полезному в этой ситуации человеку – Светке Прониной. Она
