13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина
Вот и всё. Мы сдали первый номер! Все шестнадцать полос готовы к печати.
И тут, хотя на дворе давно ноябрь, в редакцию врывается вполне весенний ветер. Самое обычное помещение с семью столами, семью компьютерами, двумя шкафами и одной рогатой вешалкой затапливает яркая, почти осязаемая, пахнущая свежестью и типографской краской радость законченной работы.
Позже я выпущу ещё около трёхсот номеров разных изданий. Иногда не по шестнадцать полос, а по шестьсот. И каждый раз, дочитав последний текст, буду слышать в сердце знакомое лёгонькое «треньк». Но та, первая сдача и та, первая радость неповторимы и незабываемы.
Знаю, большинство журналистов, работающих в бумажной прессе, считают особенным момент, когда газету и журнал уже можно взять в руки. Ждут сигнального экземпляра, листают, реагируют как на чудо. У меня иначе – я люблю видеть на сервере столбики покрашенных в определённый цвет файлов. Распечатанный план номера с полностью зачёркнутыми «окошками» тоже люблю.
И наконец, очень ценю возможность сказать всем заинтересованным лицам одно важное слово:
– Сдали!
Радость тринадцатая
Большая девочка
Такой взрослой, как в 20 лет, я не чувствовала себя никогда.
Особенно удалось начало последнего, пятого курса. Ту осень я вспоминаю с благодарностью и одновременно лёгкой горечью: события, которые казались тогда завязкой новой большой жизни, на деле обернулись финалом маленькой – иначе говоря, концом детства. Но я этого ещё не знала. Зато думала, что знаю вообще всё: собственно, этим дети от взрослых и отличаются.
Итак, мне двадцать лет, через два месяца двадцать один (что звучит гораздо солиднее), на дворе сентябрь, холодный и дождливый, за окном подмосковный город Одинцово, и я только что получила ключи от квартиры, где сегодня буду ночевать, а потом жить совершенно одна. Одинцово – одна. Хорошо сочетается. Символично.
Какие ещё новости?
Например, на столе лежит серебристый мобильный телефон. Мой личный, купленный на заработанные деньги. Он выглядит новее, чем всё остальное в этой квартире – не моей личной, конечно, а съёмной. Говорить по нему я ещё не пробовала: мы с Алейник решили устроить тестовый созвон ночью, когда её муж пойдёт мыть посуду.
Да, у Алейник теперь есть муж, уже целый месяц. Они живут в Немчиновке на даче Ермолаева. Соответственно, её муж и есть Ермолаев. Странно, что весёлый балбес Петька носит такое серьёзное звание, но ко всему можно привыкнуть. Между Немчиновкой и Одинцово две железнодорожных станции и десять минут: максимальное расстояние, на которое мы с Таськой готовы были разъехаться. Когда Ермолаев сделал Алейник предложение, она первым делом спросила, что я об этом думаю. Нервничала ещё, как будто ребёнку собиралась привести нового папу – боялась, не дам благословения. Я, конечно, благословение дала, а для верности утяжелила его фразами «Пора бы мне пожить одной» и «Подыщу что-нибудь поближе к вам – может, в Одинцове».
Их свадьба тоже прошла на даче. И настолько удалась, что там я окончательно решила расстаться с Бестужевым. На августовский банкет в Немчиновку приехала вся четыреста вторая, почти пятьсот вторая, группа – кроме как раз Бестужева, который отмечал папин день рождения в загородном доме Нелидовых под Серпуховом. Я стояла, привалившись к сосне, любовалась Таськой в дырчатом белом «невестином» сарафане, делала глоток за глотком из малинового фужера и вместе с пробивающимися сквозь другие сосны лучами солнца ловила озарение.
Мы с моим парнем сейчас на разных дачах празднуем разные события с разными людьми. И это… так правильно! Так естественно. Нет, я не расстроилась, что он в очередной раз выбрал семью. Наоборот, почувствовала облегчение. И напряглась обратно, только когда Бестужев спросил: «Может, и нам с тобой осенью попробовать вместе пожить? Мне двушку в ДАСе дают». Он намеревался жить со мной вдвоём в двушке, а я – одна в Одинцове, поближе к Алейник. Мы хотели быть в разных местах в разной компании. Вот и всё.
Я упомянула, что окончательно решила порвать с Бестужевым на свадьбе Алейник. А начала я об этом думать за три месяца до этого, в Туле, и, как ни странно, на мысль меня навела мама.
Последние два года виделись мы нечасто. По выходным я была занята, да и когда не была, в родной город не стремилась. Как-то приехала на майские к маме и Георгию, а оказалось – только к маме.
– Что… случилось? – тупо спросила я, не найдя ни Георгия в квартире, ни его одежды в платяном шкафу, ни книг – в книжном.
– Поцапались. – Мама вздёрнула подбородок, обозначая, кто тут прав. – Собрала его вещи и выставила в коридор.
– Ничего себе…
– Так не первый раз-то. – Мама назидательно покачала головой. – Приезжала б почаще, знала б побольше. Я эту его сумку на колёсиках уже с закрытыми глазами собирать научилась. Он её подхватит, психанёт, помыкается где-то и возвращается. Но вот, как видишь, не вернулся… Сломал сюжет греческой трагедии.
– И где он сейчас? – Я старалась не обращать внимания на мамино ёрничанье.
– Где сейчас твой любимый второй папка? А щас покажу. – Мама торжествующе проследовала в большую комнату и вытащила из-за стекла сложенную вдвое бумажку. – На, любуйся.
Я развернула листок. Это было распечатанное электронное письмо от абонента georgios57 абоненту alla_tairova_teatr. Короткое послание, датированное апрелем (месяц назад!), гласило: «Люся, я у мамы в Анапе. Ненадо искать. Всё хорошо! В морозилке незабудь перцы. Ефросинье напишу сам. Г.».
– «Гэ», ясно? – Мама ткнула пальцем в последнюю букву. – «Не» с глаголом, блин, пишется отдельно, Одиссей неграмотный.
А я подумала, что Одиссей неграмотный так и не написал Ефросинье…
Тем вечером мы с мамой первый и, кажется, последний раз вместе напились. Освежающий был опыт.
Пили какой-то ненастоящий вермут, прикидывающийся мартини, с ненастоящим апельсиновым соком. Действовало пойло, однако, как настоящее. Мама на кураже заставила меня сначала смотреть запись детского спектакля из ДК, который она режиссировала, а Георгий снимал на камеру, потом – слушать неизвестно откуда взявшийся в доме альбом певицы Светы. На произведении «Так больше нельзя» я взмолилась: «Вот именно! Выключай!» Мне казалось, магнитофону Георгия больно проигрывать такое. Всю технику, в отличие от книг и одежды, он оставил маме. Вместе с фаршированными перцами.
– Ну, этот хоть сам ушёл. Своими руками вещички тащил, – произнесла мама, наслушавшись Светы и напившись псевдомартини.
«Не совсем сам», – хотела поправить я, но смолчала: человек всё-таки со мной делится личным. Как со взрослой. Спросила вместо этого:
– А кто не своими руками?
– Да отец твой, – хмыкнула мама. –
