13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина
Оставалась я с темой «Пять способов сдать экзамены и не сдаться». Сапожников ждал от меня пять тысяч знаков через два часа. Я написала семь – но не тысяч, а знаков. Открытый «документ» в «Ворде» был пуст и зловещ, как снежная пустыня, и робким птичьим следом по нему прошлось одно-единственное слово: «халтура».
Именно так главный редактор тульской газеты назвал мои статьи в тот памятный день, когда я явилась к нему за характеристикой для поступления на журфак. Это случилось два с половиной года назад, но «нагнало», похоже, только сейчас.
Оказывается, я тогда безоговорочно поверила тому кудрявому человеку в пиджаке поверх майки.
Передо мной лежал блокнот на спирали с заметками к будущей статье про экзамены. Из этих заметок уже можно было составить связный текст. Более того, связный текст ещё недавно жил в моей голове. Но теперь, когда надо было перенести его в вордовский файл и отправить Сапожникову, он исчез, испарился. И его место заняли слова тульского главреда: «Вы правда считаете себя журналистом? Вот из-за этой халтуры?»
Я снова, в миллионный уже раз, посмотрела сначала в блокнот, потом в монитор. Подняла руки над клавиатурой, как аккомпаниатор, и тут же опустила: опять фальстарт. Говорят, у музыкантов бывает страх сцены. А у журналистов – страх чистого листа. Но я не считала себя журналистом, вот в чём штука. Так что это не было страхом чистого листа, это была тотальная уверенность в собственной профнепригодности. Как во сне иногда хочешь заговорить и только мычишь, так и я хотела написать целый текст, но лишь набирала и стирала слово «халтура».
Кроме двух столов и двух компьютеров, будущую редакцию (которая уже никогда не станет моей редакцией) укомплектовали настенными часами. Очень громкими: они вовсю тикали, шумно дёргали стрелками и всяко намекали на ценность времени.
Стрелка в очередной раз перескочила на деление вперёд. Я вздрогнула, как от удара, и прошептала в ужасе:
– Он был прав. Он был прав.
– Кто был прав, Фроськин? – участливо спросил Бестужев.
– Главный редактор…
Бестужев был со мной с самого начала мучений и искренне пытался помочь. Он уже испробовал все очевидные способы: говорил, что тульский главред дебил; уверял, что я очень талантливая и справлюсь; садился рядом и диктовал первую фразу, чтобы чистый лист перестал быть таким чистым; уходил на улицу, чтобы дать мне сосредоточиться; приносил откуда-то чашку с растворимым кофе и батончик «Виспа»; нарочно торопил, указывая на часы и думая, что это меня чудным образом ускорит; пытался отвлечь разговорами на другие темы; целовал; ругал («Почему ты веришь тульскому дебилу, а не мне?»).
Ничего не работало.
Ну ладно. И я, значит, не буду здесь работать… Жаль. Такой хороший Сапожников. На Стинга похож. Слово «секс» действительно смешно произносит.
Долго испытывать сильные эмоции я, как известно, не умею. Поэтому острый ужас в какой-то момент сменился у меня на апатию. Что там ещё говорил тульский главный редактор? А, что журналистика – святая профессия. Святая и не моя. Не пустят меня в эту церковь, платочек не надела. Кстати, давно, целых три дня, я не вспоминала про косынку и иву… Есть, значит, и плюсы в ситуации.
– Ну всё, – произнёс Бестужев и встал из-за стола. – Хватит!
Сначала я подумала, что он услышал мои мысли про иву и косынку и решил со мной наконец-то расстаться.
Но Бестужев просто решил написать статью «Пять способов сдать экзамены и не сдаться» сам. И отправить её Сапожникову, подписав моим именем.
Я немного попротестовала – из последних сил. А потом смиренно села ждать.
Через час статья была готова.
Через час и пять минут я прочитала её и удивилась: получилось хорошо.
Через полтора часа её прочитал Сапожников. И крикнул из своего кабинета:
– Нормально все, Ефросинья Васильева, ты принята.
Я даже не исправила его. Василеву-то не за что было принимать на работу…
Мы с Бестужевым вышли на улицу. Он закурил с видом рыцаря-победителя (кем, по справедливости, и являлся), привычно обнял меня за талию.
– И что теперь? – спросила я, упорно не желающая праздновать его победу. – Так и будешь за меня все тексты писать? А потом выяснится, что Эмиль Ажар и Ромен Гари…
– …Это четыре разных человека, – засмеялся Бестужев.
– Ну правда, Лёш, какой из тебя литературный негр?
– Никакой, – подтвердил он, указывая сигаретой на свои белые волосы. – Бледноват. И слово «негр» некрасивое. Литературный афроамериканец меня зови… Да хватит, Фроськин, ну психанула ты сегодня, бывает. Выйдешь на работу и будешь работать спокойно.
Бестужев был уверен, что решил мою проблему.
Я понимала, что это не так, но спорить устала и засовестилась. Прижалась к бойфренду теснее – из благодарности, а ещё потому, что он, оказывается, умеет писать. Люблю я, когда человек что-то умеет. И от Бестужева такого, к своему стыду, не ожидала…
Вечером в комнате 707 я шёпотом (соседка Валя была у себя за шторкой) изложила Алейник всю позорную ситуацию. Таська не стала говорить, что я просто «психанула» и с понедельника начну дивным образом «работать спокойно». Выслушала внимательно, отложив ради этого газету с объявлениями о сдаче квартир, которую купила после первой же встречи с Сапожниковым. Скрестила руки на жизнеутверждающей своей груди и отчеканила:
– Во-первых, мы подумаем об этом завтра (Скарлетт О’Хара – любимая героиня Анастасии Алейник). А во-вторых, я кое-что придумала уже сегодня. Есть одна мыслишка…
В понедельник мы с Алейник пришли к Сапожникову в кабинет подготовленными. Отрепетировали весь разговор. Развили Таськину «мыслишку» до целой диссертации. Сочинили аргументы, контраргументы и парочку контрконтр.
Ничего из этого не понадобилось. Услышав первые фразы, Стинг-Сапожников одёрнул рукав своего модного голубого джемпера и играючи решил мою судьбу:
– Хорошая идея. Свой ответсек в Приложении – это как минимум удобно. Только работа адская и вряд ли кто согласится. У вас же у всех в 20 лет писательские амбиции.
Я подскочила на месте и подняла руку, как в школе. Уверила Сапожникова, что готова пожертвовать своими писательскими амбициями ради общего дела.
И стала ответственным секретарём нашего будущего Приложения – человеком, который собирает все тексты, читает все тексты, выпускает все тексты, но, главное, ни одного текста не пишет сам.
Почти два месяца спустя мы сдавали первый номер Приложения.
Помню число – 12 ноября, и день недели – пятница: она у меня ещё потом долго
