13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина
На седьмом этаже Мариванна, нарочно ускорившись, холодно процедила: «Ну пока», вместо того чтобы попрощаться с Дагировым по-настоящему. Дима изобразил губами фирменное «э» и побежал к себе на восьмой.
– Коне-е-чно, просто ушёл, и всё! – произнесла Голубушкина со злым отчаянием. – Мужики.
«Просто ушёл, и всё», – согласилась я мысленно. Как раз в тот день мне сообщили про Митино международное отделение…
– Мой папа вообще-то велел, чтобы я вышла замуж не позже 3-го курса, – продолжала Мариванна, сузив глаза. – Напомнила об этом Димочке, в шутку как бы. А он начал лепетать: да ты что, Маша, я в общежитии живу, работы нормальной нет, какая семья. Говорю: а если я забеременею? И у него такой ужас в глазах, как будто я антихристом беременеть собралась. Или кто там в Дагестане антихрист?
– Даджаль, – предположила я, как раз записавшаяся на спецкурс по мировым религиям.
– Короче, приехал такой радостный из Хасавюрта своего, обласканный кумыкской родней, а тут я. Порчу ему план – найти работу, купить квартиру, а потом уже рожать детей.
Я считала этот план не таким уж безумным, но Мариванну тоже понимала.
– Фросечка, его родственники небось даже не в курсе, что я существую, – понуро закончила Голубушкина. – Или что меня зовут Маша, а не Зухра, например.
– А ты папе про Дагирова рассказала?
– Угу. Ну… не всё.
– А что сказала?
– Ну… что его зовут Дмитрий…
Тут мы дошли до конца коридора, до наших комнат, и услышали голос Алейник: она на кого-то надсадно кричала. Таська утром не пошла на факультет, потому что у неё болело горло. Значит, прошло.
Я спешно вставила ключ в замочную скважину, но дверь распахнулась сама.
– Привет, Фрось, – сказала лохматая Алейник очень воинственного вида. – А я нашла наше зеркало.
Помимо зеркала по имени Дориан Грей, оказывается, нашёлся и стол, и моя кровать, и даже Таськина утерянная ещё весной майка с Леонардо ди Каприо.
В этой майке на моей кровати сидела соседка Валя, хлопала глазами под голубыми очками и прикрывалась томиком Бродского.
– Валентина явилась в ДАС заранее и решила обновить обстановку. – Палец Алейник указал на зеркало, действительно наше, приткнутое в углу: теперь оно украшало Валину половину комнаты. – А заодно шкафы передвинула и оттяпала себе побольше площади. Сильная женщина скачет у окна.
– Тася, прекрати скандалить. – Соседка смотрела из-под очков свысока. – Ведёшь себя как кубаноид.
– Что-а?! – Алейник рванула вперёд и стукнулась об угол стола, тоже нашего. – Ты воруешь, а я кубаноид?! Да как тебя земля носит…
Но земля, похоже, носила Валю с лёгкостью. Отдавать наши вещи она не собиралась, за исключением майки с Ди Каприо, которую швырнула, стянув и скомкав, прямо Алейник в лицо. Единственное извинение, которое мы услышали, звучало так:
– Я же повесила вам другое зеркало! Это общага, девочки.
А был ведь шанс процитировать обожаемого Иосифа Александровича: «Не выходи из комнаты» и всё такое. Зря не воспользовалась…
Остаток вечера мы провели у Голубушкиной, растерянные и будто побитые. Больше всего меня потряс даже не сам факт исчезновения зеркала-стола-кровати, а то, что одухотворённый человек в очках, любящий джаз и поэзию, может вот так поступать и чувствовать себя правым. Вспомнилось много всего: и как однажды мы недосчитались нескольких бумажек в пачке денег, собранных со всей группы на день рождения (пришлось добавлять свои), и как периодически исчезала наша одежда, а возвращалась странно пахнущей, и стремительно заканчивающийся кофе… Самым очевидным было бы подумать на соседку. Но мы не думали: Бродский же, Дюк Эллингтон, благовония, очки. Мы на Валину половину, за её шторку, даже не заглядывали без приглашения. Считали это нормальным и… взаимным.
– У Храбрых с Удалых вроде есть лишний стол, – сказала робко Голубушкина. – Маленький, правда…
– Да разве в этом дело, – горько ответила Алейник.
– Может, парни наши к Вале зайдут?
– И что, Дагиров побьёт её зеркалом? Или будем таскать хлам туда-обратно, пока кому-нибудь не надоест?
– Да что ты на меня кричишь… – обиделась Мариванна.
– Я не на тебя. Ненавижу здесь всё. Ненавижу!
Я ненавидела ДАС давно и сильнее Таськи, но принялась её утешать: ничего, мы справимся, а Дориан Грей за нас ещё отомстит, по литературным законам… Алейник не реагировала. Невыносимо было видеть её такой. Это как если бы весной вместо мать-и-мачехи из-под земли вдруг вылез борщевик.
Атмосфера в комнате 707 с тех пор стала тяжёлой, давящей. Нас и соседку Валю теперь разделяло куда больше, чем две шторки. Если вечером она оказывалась дома, мы с Алейник говорили между собой почти шёпотом, а вообще, старались помалкивать либо уходили к Голубушкиной, которую, подозреваю, этим уже напрягали.
Алейник была подавлена не только из-за вероломной Вали. Летом она отработала две смены в лагере у моря, и там у неё, отдыхавшей от Ермолаева, случился роман с коллегой-вожатым по имени Эдик, студентом Бауманки. С точки зрения Таськи – роман чисто курортный. С точки зрения Эдика – серьёзнейшие отношения, которые надо постоянно выяснять. Он приезжал из своего общежития на «Измайловской» в наше общежитие на Шверника и тянул из Алейник душу. Вернувшись с факультета, я находила в комнате такие записки: «Ушла с Эдиком в монастырь», «Гуляю с Эдиком в Кащенко», «Провожу Эдика до кладбища и вернусь». Все перечисленные локации продуманно располагались неподалёку от любимого ДАСа… Со свиданий Таська возвращалась тихой, потухшей и отчего-то виноватой, а я очень скучала по весёлому Ермолаеву в одном ботинке.
Алейник, кажется, тоже начинала по нему скучать и на факультете постоянно с ним обнималась – как уверяла, чисто по-дружески.
Однажды дождливым вечером мы с Алейник сидели в комнате 707. Пили чай, чтобы согреться – фирменный дасовский холод вернулся по расписанию. Пять минут назад от нас ушла Голубушкина в слезах: Дагиров всё ещё не хотел детей, а Мариванна уже успела превратить эту идею в идею фикс. Днём мы выяснили, что Светка Пронина и Никон развелись, не прожив в браке и года. Светка ходила на удивление довольная и причину этого сформулировала так: «Теперь он, слава богу, не моя проблема».
– Что там у них было? Алкоголь? Наркотики? Рукоприкладство? – перечислила Алейник варианты. – Как думаешь?
Думала я о своём, поэтому ответила слегка невпопад:
– Надеюсь… То есть надеюсь, нет.
– А Янка Яцкевич говорит, что у Стаса другая женщина появилась, – продолжила Алейник вечер вялых сплетен. – Причём, по её словам, старая и страшная.
– С чего она взяла? Параноит, может? – включилась я в беседу.
– Если бы. Она за ним проследила. Он сел к той бабе в машину на Новом
