13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина
Снова Митя говорит что-то хором с Дагировым. И опять Бестужев:
– Да отстаньте оба. Димон, а ты завтра с Мариванной поссоришься… возникнет у вас недо-подо… подонимание… Не разойдётесь, не разведётесь, ничего. Поссоритесь просто. А друг Завадский её к себе на квартирку сразу трахаться поведёт, пользуясь случаем. Нормально, да? Не, ну она и сама, конечно… Фроськин, чего молчишь стоишь? Нечего сказать, да? Ыыы-эх…
Тут Митя обернулся и первый раз посмотрел на меня.
А я отвела взгляд. И вообще перестала что-либо воспринимать. Пока Бестужев орал на Митю и Дагирова, следила и реагировала. Но как только вспомнил обо мне, отключилась. В детстве, когда мама кричала, рыдала и обвиняла, я так же столбенела и глохла. Её истерика превращалась в слова, моя же шла внутрь и там проваливалась в бездонную шахту. Наблюдать за событиями я ещё могла, принимать в них участие – уже нет.
Всё происходящее в «Оладийной» стало вдруг немым кино. В голове моей заиграло расстроенное пианино – тапёр лупил по клавишам самозабвенно, не зная нот и меры. Я видела: вот Бестужев снова бросается на Митю, тот делает шаг в сторону, поднимает руки вверх, будто сдаётся, и медленно идёт к выходу. Дагиров следует за ним, оборачивается, говорит что-то Храбрых, тот перегораживает Бестужеву путь и машет Удалых «иди сюда».
Тут я чувствую: очень болит левая рука. Болит и тянет. Перемещаюсь влево. Сквозь фортепианный хаос слышу голос, похожий на Алейник:
– Так, нам с Фросей пора.
Отбиваюсь от чьих-то рук и слов, тащу за собой рюкзак с ежом и звёздочкой. Ежу больно. Мне больно. До метро далеко. Асфальт серый, трещины на нём чёрные. Журналисту нужно два источника. А у Мити было такое лицо…
В себя я прихожу в вагоне метро под свист дверей и сбивчивое машинистское: «Поезд отправляется, следующая „Полянка“». Вокруг темно – значит, стояли в тоннеле и сохраняли спокойствие. Вагон резко трогается. Я вцепляюсь в поручень, Алейник – в меня. Она держит оба рюкзака, свой и мой, плюс шляпу. Два импозантных старика встают, чтобы уступить нам место:
– Садитесь, лапочки.
Один из них обращается к Алейник звонким идейным голосом, как из кино про коммунизм:
– А что же плачет ваша подружка? Экзамен завалила?
– Ага, – слышу я. – Но ничего, пересдаст. Спаси-и-бо!
Потом мы едем до «Тульской», и спешим через дорогу под эпилептическое мигание светофора, и бежим к трамвайной остановке «Духовской переулок. Даниловское кладбище», и в полупустом трамвае опускаемся на серые луковичные сиденья с дырочками. Я утыкаюсь лбом в стекло, Алейник поправляет на моем плече лямку рюкзака – завернулась.
В комнате 707 жарко (наконец-то не холодно) и пыльно. Соседка Валя уже уехала домой, в Невинномысск Ставропольского края. Так что у нас ещё и просторно.
Я использую минимум полезной площади – половину своей кровати. Сворачиваюсь на ней баранкой, сплю, или делаю вид, или и то и другое. Периодически улавливаю звуки: стук в дверь, уверенный стук в дверь, тихий голос, громкий шёпот, падение чего-то железного, хлюпанье тряпки по воде.
– Тс-с, легла она. Бестужева хоть пацаны увели? Кто, Храбрых с Удалых? Угу, пусть у них и ночует, наверно, только аспирин надо дать, две таблетки… А Дагиров вернулся уже? Попроси его тогда зайти.
– Спит она. Ну как, Дим, не очень… А он как? Да не эта пьянь Бестужев, а второй!.. Угу. Угу. Ясно. Вот блин.
– Ой, не-е-т, иди отсюда, Лёш! Не-не-не, прям встал и пошёл, не собираюсь тебя слушать, наслушалась. И не дыши в мою сторону. Завтра… завтра, я сказала!
– Тихо, не ори! Спит ещё. Я сама что-то еле живая, давай кофе Фроськиного бахнем из «гречки»? А-а, вот я криворукая!!! Погоди, вытру… Слушай, Мариванна, ладно Бестужев, ладно Митька, у меня один вопрос: какая зараза Хмырёнку этому на Хмыря накапала? В смысле, кто Бестужеву Фроську сдал?
Несколько дней Алейник охраняла мой мнимый сон. Потом я убедительно проснулась, так как знала, что у Таськи билет домой: папа с мамой, бабушкой, прабабушкой и энным количеством сестёр и братьев её уже ждут в Тимашевске и устроят тёплый приём и жаркое счастливое лето.
На вокзал я провожала Алейник одна.
– Ермолаев прямо на платформу приедет? – спросила я Таську, пришивая резинку к полосатой шляпе, чтоб не улетела где-нибудь на станции «Лихая».
– Не приедет, – беззаботно сказала Алейник. – Мы решили отдохнуть друг от друга.
Я застыла с ниткой во рту – собиралась оборвать её зубами, а тут, значит, история посерьёзнее оборвалась.
– Отдохнуть? Типа летом? Как отпуск? – затараторила я.
– Типа вообще. Как расставание. Фрось, дай сюда шляпу. У неё с этой резинкой уже отношения крепче, чем у нас со всеми нашими мужиками.
Таська уехала, махала шляпой из окна поезда. Я вернулась в общежитие, чтобы собрать вещи и отправиться в Тулу вечерней электричкой. Перед выходом решила снять шторы (отвезу домой постирать) и вымыть пол – вдруг кто-нибудь летом зайдёт, а у нас в 707-й грязно! Когда я забежала в ванную, чтобы намочить тряпку для третьей, контрольной помывки, в дверь постучали. И сразу заговорили:
– Фроськин, открой, пожалуйста. Это я. Алексей. Откроешь?
Тогда меня подкупило слово «Алексей»: Бестужев будто повзрослел и изменился прямо через дверь. И я эту дверь открыла, защищаясь на всякой случай тряпкой.
«Фроськин, ты сейчас ничего не говори, просто послушай. Я дальше порога и не пойду, не заслужил. Но ты послушай всё равно… Да, я встречался с тобой и Олькой Нелидовой до сентября прошлого года. Мы с ней в одном дворе выросли, их семья с нашей дружила, а я единственный из братьев ей по возрасту подходил. В одном классе учились, первый поцелуй, всё остальное первое… Дядя Витя Нелидов нас застал у них дома и благословил типа, выпить мне предложил. И дальше мы считались женихом и невестой. Она после девятого ушла в колледж, я в серпуховской газете районной оказался случайно – в школу пришли набирать бесплатных корреспондентов, набрали меня. Я там прижился, захотел поступать на журфак. Дома ржали: какой МГУ, куда тебе, ну иди попробуй, будешь внукам рассказывать, как дед чудил. А я поступил с первого раза. И вот там с вами со всеми познакомился. С Димоном Дагировым, с Таськой Алейник, с тобой. И таких людей
