13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина

я, честно, раньше не встречал. У меня самая обычная школа была. Пацаны, девки, спорт, пьянки, хаты, всё весело, ненапряжно. Я книжки типа один читал и никому особо не рассказывал, не поймут такое развлечение. А тут вы – читаете больше меня и вообще этого не стесняетесь. По сто языков знаете, как твой дружок Завадский, обсуждаете какие-то материи… сложнее хлопка, короче. Я в вашем Вознесенском сначала чувствовал себя, как чей-то охранник или шофёр, которому посмотреть дают на настоящую жизнь интеллигенции. А потом ты проявила интерес вроде как. Ну, тогда, на даче у Ермолаева. Сказала, тебе все нравятся парни в группе. Я решил попробовать. И до Нового года хотел с Олькой расстаться. Только там дядя Витя всех позвал 31-го к себе в дом, было неудобно, родители просили, наоборот, с Оленькой по-джентльменски, отец с дядей Витей бизнес строит, склады там у них… Короче в Новый год не вышло, а летом опять с ними вместе в отпуск поехали, да что ты будешь… как нарочно! Мне реально фигово было, стыдно и перед тобой, и перед ней, затягивалась история, не спрыгнешь на ходу. Врать задолбался совсем. После Голубицкой поговорил с Олькой, она подумала, попросила золотой кулон на прощание, ну и всё. Дальше – только ты, клянусь… У Ольки уже там какой-то Игорь с ларьками есть, на „бэхе“, ей неинтересно. В общем. Ты для меня всё, Фроськин. Я тебя люблю, правда. Очень люблю. Я про тебя одну Арише рассказывал, чтоб в Фили к себе пускала… Ну, Арише, хозяйке квартиры в Филях, мамкиной двоюродной тётке. И с мамкой поругался из-за того, что она тебе те фотки показала… Поехал в общагу на следующий день, чтоб поговорить нормально, там никого вас нет. Ну, я на факультет. А там мне и сказали, что ты с Завадским мутишь уже вовсю по кустам, и ночуешь у него, и в „Оладийную“ собираешься как ни в чём не бывало. Я охренел, конечно, прям на углу купил водяры и… Дальше уже не всё помню. Но помню, что ни он, ни ты ничего не отрицали. То есть всё правда. Да?»

Я стояла у двери, крутила в руках мокрую тряпку, слушала бестужевские речи. Он был противоестественно бледный и серьёзный, как на экзамене, и даже в очках. Только вместо костюма – домашние шорты, потерявшая цвет майка и резиновые шлёпанцы Дагирова на размер меньше: пальцы драматично нависали над пропастью.

Бестужев пытался выяснить, правда ли у нас с Митей что-то было. Я в свою очередь тоже хотела узнать несколько вещей. Например, правда ли у него было до меня 24 женщины или всё-таки одна. И нарочно ли Маргарита Степановна подсунула мне тот альбом. И что там с моим лицом – намного ли оно хуже, чем у Оленьки. И кто рассказал о Мите и кустах…

Алексей Бестужев был трогателен в своём повинном монологе. Несколько раз, словно нащупав удачную метафору, повторил, что тянется к свету, то есть ко мне. Про лицо тоже упомянул: «Я дурак, глупость сказал. Конечно, мне нравится твоё лицо, оно просто… не такое стандартное». Ещё раз попросил ничего не решать с ходу, поклялся терпеть и ждать. Между делом заметил, что в июле вся семья, кроме него, едет в Голубицкую с Нелидовыми. И предложил отправиться с ним в Питер. Если я захочу, конечно. Если захочу…

Я выжала над раковиной тряпку, потому что с неё уже капало на пол. Не задала ни одного дополнительного вопроса. Не обещала подумать. Но сказала, помедлив: «У Мити тогда ночевало восемь человек». После этого Бестужев вздохнул с облегчением, как старая собака, которой наконец дали поспать на любимом коврике.

Мы не общались пару недель – совсем.

Потом он приехал ко мне в Тулу. Столько комплиментов своей внешности, а особенно лицу я не слышала никогда. Мама сказала про Бестужева: «Старательный». Георгий курил с ним на балконе и понимающе кивал.

В июле мы поехали в Питер вдвоём. Снимали на Петроградке пятиугольную комнату с печью и иконостасом. Прошли примерно пять миллионов километров.

В августе я ещё раз встретилась с его родителями в Серпухове. Маргарита Степановна общалась с преувеличенным воодушевлением, накладывала мне голубцы (всё ещё не ем капусту), из компрометирующих фотографий показывала только голые снимки Бестужева (одного и маленького), постелила нам вместе.

В конце августа перед началом третьего курса Бестужев осмелел и попросил: «Фроськин, я не давлю, но… ты могла бы поменьше общаться с Завадским?»

В начале сентября выяснилось, что Митя перевёлся из нашей второй газетной группы в пятнадцатую – на международное отделение. Теперь он ходил по журфаковским коридорам либо один, либо с незнакомыми парнями. И парой девушек.

А в конце сентября мы с АБВГДЕйкой нашли настоящую работу в настоящей газете.

Эта работа появилась очень вовремя. Если бы не она, я бы совсем пала духом. Да ладно я – Алейник и та была на грани чёрного уныния, что тоже выбивало почву из-под ног.

В сентябре мы вернулись в комнату 707 и сразу заметили: что-то тут не так. Наша половина как будто стала меньше, моя кровать – ещё более продавленной, чем раньше. К тому же стол у окна отсутствовал. И зеркало по имени Дориан Грей, которым мы весь прошлый год гордились и в котором выглядели красавицами, теперь показывало нечто странное, чужое.

– Фрось, это другое зеркало, – констатировала детектив Алейник, вглядевшись в гладкую поверхность и потерев его ногтем. – Видишь пятна? Не было на нашем таких. То есть были, но с другой стороны.

Я растерянно стояла у окна. Хотела повесить на карниз шторы, но не могла: стол пропал, стремянки и не было, стулья слишком хилые. Эти общежитские шторы кофейного цвета я брала в Тулу стирать. Там выяснилось, что они не кофейные, а белые. Но какой теперь прок от этого открытия!

– Валь, ты там? Сюда кто-нибудь без нас приходил? – крикнула Алейник соседке, которая приехала в ДАС чуть раньше. – И уносил, например, стол с зеркалом? И прыгал на Фроськиной кровати?

Валина голова в новых, голубых очках высунулась из-за шторки:

– Я ничего не слышала, но я слушала Дюка Эллингтона… А вообще здесь летом часто какие-то левые люди живут. Может, они?

На следующий день я возвращалась с факультета в компании Голубушкиной и Дагирова. Они явно поссорились, но агрессивно делали вид, что всё в порядке. Быть третьей в этом случае, по-моему, ещё хуже, чем при счастливых влюблённых, безотрывно друг друга целующих,