13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина
– Главный редактор, – ответила я и проглотила угловатый комок из слез.
– Ну всё, – произнёс Бестужев, устало поднимаясь из-за стола. – Хватит.
Пересёк редакцию, взял мой блокнот, исчёрканный заметками к статье, поцеловал меня в губы и пошёл писать за меня текст.
Сейчас неизбежно возникнет три вопроса. Первый – почему в методах сдачи экзаменов нет метода Мити Завадского. Второй – почему я снова целуюсь с предателем Бестужевым. И третий – что мы оба делаем в какой-то редакции.
Ладно, буду следовать хронологии.
Сначала надо вернуться чуть назад, в июнь 1999-го, на кораблик, только что доставивший двести вторую группу с острова к пристани Речного вокзала.
– Я тебя провожу, – шепнул Митя, когда мы спускались по маленькому трапу.
– М-м-м. Или я тебя, – сказала я.
Мне хотелось поехать с ним в квартиру на «Аэропорте» и побыть там подольше.
И мы действительно туда поехали – только не вдвоём, а вчетырнадцатером.
Получилось это так. Сойдя на берег, Ермолаев объявил, что ещё не напировался, и позвал всех догуливать к себе в Черёмушки. Но Храбрых проявил неожиданную практичность: «Не, Черёмушки далеко, влом туда переться. Давайте лучше рванём к Завадскому на „Аэропорт“ – это ближе и от „Речного“ по прямой». Идея вызвала бурный восторг, хозяина никто не спросил.
Морской свин Йося встретил компанию пиратским свистом. Вечеринка продолжилась часов до трёх ночи, все шумно ностальгировали по первому курсу, вспоминали сборища в Вознесенском, не желали расставаться. Потом москвичи, за исключением Ермолаева (который уснул, лёжа на письменном столе и положив голову в шкаф), собрались по домам, а иногородние решили остаться ночевать – восемь человек в однокомнатной квартире. Сажая отъезжающих в такси, мы договорились: завтра в час дня встречаемся в знаковом месте – «Оладийной» на Большой Никитской, неподалёку от Вознесенского. Позавтракаем там всей группой последний раз и официально начнём каникулы.
С Митей мы в ту ночь, у него дома, общались мало – преимущественно взглядами через комнату и случайными касаниями: рядом постоянно кто-то находился. У меня было чувство, что на острове, под ивой, мы зарыли клад, о котором пока не надо никому рассказывать. Однажды вернёмся за ним, а пока само его существование греет.
С Алейник я тоже не успела ничего толком обсудить. Лишь однажды мы оказались с ней на Митиной кухне вдвоём, без свидетелей. Таська резала добытый где-то сыр очень советского вида, я выковыряла из него синюю цифру 2 и спросила:
– Что скажешь?
– Скажу, что в последние полдня мне очень нравится твоё лицо, – усмехнулась Алейник по-доброму. С некоторыми людьми всё-таки стоит делиться кладом.
Утром мы с друзьями, помятые и нахохлившиеся, отправились с «Аэропорта» на Большую Никитскую, в «Оладийную». Надевая рюкзак, я увидела, что к карману, в котором сидит фиолетовый ёж, приколота октябрятская звёздочка с фотографией Джима Моррисона вместо Ленина. А, нет. Не Моррисона – Дэвида Боуи!
– Ежа приняли в октябрята? – спросила я Митю, когда тот запирал дверь своей квартиры.
– Официально да, – ответил он серьёзно. – Хотел прямо к ежу звезду пришпилить, но не стал. Ему же больно. Погуляем сегодня после оладий?
Я прикрыла глаза в значении «да, погуляем». И ещё в значении «как хорошо, что у меня есть ёж. И Дэвид Боуи. И ива».
В «Оладийную» мы все ввалились, охая и жалуясь, словно горстка старичков на длинной экскурсии.
– Мне срочно нужен ко-о-фе, – простонала Голубушкина. Дагиров побежал к стойке заказывать, и побежал не то чтобы резво, хотя обычно любил выполнять желания Мариванны.
– Так вот оно какое, похмелье, – ворчал он. – Не моё это… Что брать-то, э? Я на всех возьму.
Остальные громыхали стульями, рассаживались и делились впечатлениями:
– Спина отваливается. По-моему, я сегодня спал в ящике стола.
– Это было кресло! Целое кресло! Мне достались две табуретки…
– А мне – подоконник!
– Ты сам туда залез вообще-то.
– Не залез, а сполз…
– Да хватит вам! Думаете, на диване было удобно вчетвером?
– Уверены! Диван – он для того, чтоб спать, а вот подоконник…
– …Ага, но спала я на диване, а проснулась почему-то на Храбрых.
– Мне понравилось! – заявил упомянутый Храбрых, самый бодрый из нас, и пошёл помогать Дагирову: неофит похмелья никак не мог сосчитать, сколько кофе, оладий и денег ему нужно.
Тут дверь открылась и вошли наши москвичи – Стас с Яной, Мишлен с Геной и Светка, одна, без мужа Никона.
– Опаздываете! – пожурил их Ермолаев, второй по бодрости: он отлично выспался на столе и ещё не вполне протрезвел.
– Вообще-то сейчас тринадцать десять, – возмутилась Яна. – Десять минут по правилам этикета опозданием не считается, скажи, Стас?
Стас не ответил и пошёл к стойке, где Дагиров с Храбрых окончательно запутались в заказе. Удалых подвинулся к окну, пристроил голову на подоконнике и заразительно зевнул.
Я сидела рядом с ним, второй от окна. Ко мне пробралась встревоженная Светка Пронина, наклонилась прямо к уху и сбивчиво проговорила:
– Василева, слушай, я тут недавно видела Бестужева. И он это… как бы… немного Рюмин.
Я не успела сообразить, что она имеет в виду, а в дверях «Оладийной» появился Бестужев с угрожающе красным, похожим на верхний сигнал светофора лицом. На ногах он стоял нетвёрдо, ладонью тёр подбородок.
– Ага-а, – сказал Бестужев с нехорошей ухмылкой. – Вот ты где.
Набычившись и исторгнув подобие рыка, он пошёл прямо на Митю.
Митя сидел к нему спиной, поэтому вообще, вероятно, не понял, что происходит и откуда звуки. А когда Бестужев сделал борцовский захват сзади и попытался повалить его на пол, – вскочил, развернулся и с силой толкнул нападавшего. Бестужев отлетел в угол, к неактуальной летом вешалке для пальто. Борьба борьбой, а трезвый человек обычно ловчее пьяного.
– Вот ты, значит, угу… Значит, вот как, – повторял Бестужев, запинаясь и цепляясь за вешалку.
Митя подошёл, протянул ему руку, чтобы помочь встать, что-то тихо сказал, но Бестужев его руку отшвырнул и снова обратился за поддержкой к вешалке.
– Такой ты друг, ага. – Он засмеялся натужно. – Охеренный друг, Мить. Прям лучший, ёпта.
Митя опять что-то произнёс, я не разобрала что. Бестужевскую реакцию на его слова, однако, услышала:
– Не понима-а-ешь, ага. Ничо ты не понимаешь. Что с чужой девушкой по кустам шляться не надо – не понимаешь. Не научил тебя папа-геолог, да? Все полезные ископаемые у нас общие, да? Государственные, итить…
Между Бестужевым и Митей уже стоял Дагиров, остальные наши парни тоже поднялись, готовые вмешаться, если что. Митя продолжал говорить – спокойно, примирительно. Бестужев же закричал:
– А я
