13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина
– Ну так это смелый поступок, а не глупый, – улыбнулся Митя, тоже Дмитрий.
– Погоди, ещё не всё ты знаешь, – остановила я его. – Во-первых, я написала это травой, потому как мелки он испортил. Травой – которую вообще не ототрёшь. А во-вторых, в конце я подписалась. То есть полный текст на стене был такой: «Дмитрий Филимонов вор и твар Ефросинья». Большими зелёными буквами.
– Копирайт, – подсказал смеющийся Митя.
– Именно. Ну вот. Когда явились родители Филимоновы, подозреваемая у них была одна.
– И тебя в итоге ругали, а его нет?
– Ну, они пытались. Пришли к моей бабушке все такие в своём праве. Но бабушка сказала, что вряд ли бы я просто так, из хулиганских побуждений, стала портить чужую стену. И попросила предысторию. А предыстория Димкиным родителям не понравилась… Однако в итоге тем летом я научилась не только писать, но и белить стены! Бабушка руководила процессом, мы с Димкой работали сообща, его родители купили мне новые мелки. Вот так. Глупая история со счастливым концом. А у тебя есть такая?
– Есть, только без хеппи-энда, к сожалению… – сказал Митя. – Может быть, посидим здесь немного? Я расскажу.
Мы ещё не дошли до родника, зато оказались в красивом месте. Ничего особенного, просто река там блестела зеркалом, и в неё смотрелась ива с длинными ветвями – любовалась своей причёской, и трава была шёлковой, наивной, не знавшей городской пыли. В общем, любой пейзажист выбрал бы именно этот участок для этюдов, а чем мы хуже пейзажистов.
Митя сел под ивой прямо на траву, мне постелил полотенце из рюкзака.
– В общем, моя глупая история… – начал он. – Мы жили тогда с папой в Казахстане. Я пошёл там во второй класс, поначалу было сложно привыкнуть. Основную учительницу звали, например, Нуржамал Саботкаловна, физкультурницу – Женгеш Кожахметовна, старшую вожатую – Райхан Кабидурахмановна, директрису – Айгерим Жескайратовна. Ну и…
– …Ты всех перепутал и остался на второй год? – перебила я.
– Я всех запомнил. И даже нагнал программу по английскому – это была экспериментальная школа, с первого класса английский, тогда редкость. С языками у меня всегда было хорошо, а вот с другим… Короче, у папы была в Казахстане коллега – тётя Таня Ткачук. Моложе его, такая, знаешь, невысокая, с короткой стрижкой, на ёжика твоего похожа. А мою сестру тоже зовут Таня, это важно, а маму – Люба. Тётя Таня Ткачук стала к нам часто приходить. Отлично со мной общалась, как со взрослым, иногда приносила пирог с яблоками, волшебный совершенно, в морской бой играть могла часами, я тогда любил. И когда она приходила, папа был в хорошем настроении, жарил свою фирменную картошку – теперь это моя фирменная картошка, – что-то интересное рассказывал, а так-то он молчун, ты его видела… Я эти факты не связывал, но при тёте Тане у нас дома было уютнее и даже светлее, что ли. И однажды папа, как я сейчас понимаю, основательно подготовившись к разговору с сыном, спросил меня: «Митька, ты не против, если Таня будет моей женой?» А у меня в голове вдруг случилось замыкание. Выстроилась схема с противоречием. Я говорю ему: «Да как же, ведь Таня – это твоя дочь. А твоя жена – Люба!» Папа замолчал, помрачнел, сменил тему. И больше тётя Таня к нам не приходила… Он решил, что мне она не нравится, я скучаю по маме и сестре и не хочу никаких других тёть в нашей с ним семье.
– Господи, Митя. – Я только и могла, что головой качать.
– Это всё папа рассказал мне вот сейчас, когда приезжал. Было время пообщаться. Говорит, я с таким жаром тогда защищал свою теорию про то, что Таня – дочь, а жена – Люба! Совершенно, говорит, было очевидно, что ребёнок против. А я не был против! Ни тёти Тани Ткачук, ни пирогов её, ни морского боя, ни весёлого счастливого папы. Просто сказал глупость… Вот такая история.
– Митя. Ты прости, конечно… – Я подбирала слова. – Но это ведь не о твоей глупости история.
– Ну а о чьей же?
– Простите и вы, отсутствующий дядя Юра, – я обратилась к лесу, – но всё-таки надо было, принимая важные взрослые решения, учитывать что-то, кроме мнения второклассника. Тем более что выражать он его ещё не умел, а в голове у него и так роились имена вроде Кожахмет и Саботкал…
– Поразительно! С первого раза, – восхитился Митя и продолжил с горечью: – Да понимаешь, Фрося, получается, папа обо мне заботился в тот момент. А я вот о нём не позаботился. И ничего не понял.
– Да что ты мог понять в восемь лет?!
– В том и дело. – Он усмехнулся невесело. – Я и в 20 мало что понимаю, когда дело касается человеческих отношений…
Я хотела пошутить: мол, ничего страшного, разберёшься в 21, это уже скоро, в июле. Но Митя посмотрел вдруг на меня так, что шутить расхотелось, а над лесом опять сверкнула молния. Я точно её видела.
– Фрося, ты знаешь… – сказал Митя, разворачиваясь ко мне всем корпусом. – Я тут подумал. Подумал, что… В общем, хочу кое-что проверить.
Он наклонился и осторожно поцеловал меня в висок. Затем – в уголок глаза. И в щеку, ближе к скуле.
Молния. Молния. Молния.
Я застыла, пыталась вдохнуть, но что-то разучилась.
Митя придвинулся ко мне вплотную и снова поцеловал – на этот раз в губы, в самый их краешек. Потом бережно провёл рукой по моим волосам, стянул с них синюю косынку и опять поцеловал – в макушку. А после резко вернулся к губам, и тут я уже расколдовалась, очнулась и стала отвечать.
Вот это были молнии! Вот это была радость!
Я правда раньше не знала, что такое бывает. Что поцелуи и объятия, например, – это дело двоих. Что в них можно раствориться, как растворяется в горячей воде сахарная пудра. Раньше было так: меня целуют, меня трогают, а я как будто наблюдаю за этим со стороны. И ещё успеваю придумывать метафоры вроде «иммерсивное шоу» или «проходной спектакль репертуарного театра». С Митей же всё получилось иначе, с первого прикосновения. Надо же. Этого всего можно хотеть. Этим можно наслаждаться. Внежанрово и с полной отдачей. Я сегодня
