13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина
Я встала справа сбоку, подальше ото всех: пусть отсюда не видно, как нос судна вспарывает поверхность реки и делает «ёлочку», зато какое-никакое уединение. И правый берег как на ладони, а он, может, и не хуже левого.
Я поставила перед собой на перила рюкзак – чтобы не мешал и чтобы фиолетовый ёж, сидящий пристёгнутым в своём обычном внешнем кармане, мог насладиться пейзажем.
– Вот, – сказала ему. – Там тоже ежи, наверно. Только другой расы. Любуйся.
Тут меня больно толкнули в плечо и скандально-приказным тоном попросили:
– Девушка, подвиньтесь, вы не видите, нас трое?
– Извините, – машинально ответила я дебелой женщине в гороховом сарафане с крылышками и сделала пару шагов право.
– Подвиньтесь ещё, вы не видите, мы с ребёнком? – продолжала Гороховая, и крылышки гневно трепыхались.
Под мой локоть поднырнул белобрысый решительный мальчик, наступил мне сразу на обе ноги и оттеснил дальше вправо. Гороховая мать встала рядом с ним и принялась вертеться, разыскивая в тёртом пластиковом пакете очки от солнца и таблетки от укачивания. Над ней нависал худой сопящий мужчина и повторял, как заклинание: «Рай, пиво-то нагреется. Пиво-то нагреется». Женщина высунулась из пакета с хищным видом и прошипела: «Вов, позорить меня хватит, а! Встань как следует!» Вова послушался и встал как следует – втиснувшись между ней и мной. Я почему-то не покинула пост, с которого семья из трёх человек меня так настойчиво выживала – отупевшая была после Серпухова и обессиленная, – просто в очередной раз шагнула вправо, потянула за собой рюкзак с ежом и… практически поцеловала чью-то загорелую руку. Ткнулась в неё губами и щекой.
Подняла глаза, чтобы извиниться за излишний корабельный интим, и увидела Митю Завадского.
– Фрося, – сказал он, снимая наушники. – Привет.
Митя сидел на деревянной «ступеньке» у перил. Я бы там не удержалась, а он ничего, балансировал и даже читать умудрялся под музыку: в руке, к которой я припечаталась, держал книгу заграничного вида с изображением большого красного паровоза и маленького темноволосого очкарика. Название было незнакомым – Harry Potter and the Philosopher’s Stone.
– Привет, – сказала я, отрывая щеку от Митиной руки с книгой. И пошутила мрачно: – Не переворачивай, я ещё не всё.
Митя улыбнулся, вскочил со своего места, освободил удобный уголок для меня, а сам встал рядом. Гороховая Рая с пивным Вовой зыркнули на него недовольно, но чуть-чуть отодвинулись – по очереди прикрикнув на своего сына.
– Что читаешь? – спросила я, когда Митя сначала убрал книгу в свой рюкзак, потом поставил мой на ступеньку, на которую я так и не села. – Я вроде бы заметила что-то про философов и горшки. Наконец-то выяснилось, кто их обжигает?
– Пока нет, но я только на середине, – ответил Митя. – Чувак по фамилии Поттер уже разговаривает со змеями, проходит сквозь стены и летает на метле. Может, разминается перед настоящим чудом.
– Поттер. По-русски, значит, всё-таки Горшков? – настаивала я.
– Горшкоделов скорее. То есть Гончаров.
– Потомок нашего писателя Гончарова?
– Для нашего Гончарова он слишком деятельный. Скорее потомок Пушкина по линии жены… – предположил Митя.
– Нет, правда, хорошая книжка? Детская?
– И да и нет. Там про волшебников, ну и про жизнь тоже. – Он задумался. – Хотя… хорошие детские книжки такие обычно и есть.
– Откуда она у тебя?
– Мама прислала.
– Мама-адвентистка из Ярославля?!
– Мама-баптистка из Саванны, штат Джорджия.
– Ого, такая у тебя тоже есть?
– Да, приёмная американская мама Конни. У которой я год жил. Говорит, сейчас там вся Джорджия этого «Гарри Поттера» читает. Недавно вышло продолжение, тоже обещала прислать… – Митя помолчал. – Фрося, а я думал, вас не будет.
Тут я стала какая-то дерзкая. После Серпухова, после Раи с Вовой, а особенно после того, как Митя произнёс моё имя. Мне всегда нравилось, как оно у него звучит – будто красивее становится.
– «Вас»? Мы что, с тобой на «вы»? – спросила я немного высокомернее, чем следовало.
– Вас с Бестужевым. Дагиров сказал, вы не едете, – объяснил он терпеливо.
– М-м-м… Нас с Бестужевым, говоришь? Вообще-то никаких «нас с Бестужевым» не существует. – Высказывая это со всё возрастающей дерзостью, я расставила руки (не так, как в «Титанике», но достаточно широко) и оперлась обоими локтями о перила. Левым локтем задела Митю, но он не отодвинулся. Уточнил тихо:
– Хм. Давно?
Я вспомнила оранжевые циферки под изображением Бестужева с Оленькой Нелидовой: 31.12.97.
– Давно, оказывается.
– Понятно… И что случилось? – Митя смотрел не на меня, а на воду.
– Ну, ему не нравится моё лицо, – призналась я, вздохнув.
Митя резко повернулся ко мне с таким удивлённым видом, как будто я только что заявила: «Ну, Бестужева сожрала черепаха, на которой держится наша плоская земля». Надо же, лицо Фроси может кому-то не нравиться!.. За этот взгляд я ему была благодарна.
Но дерзость моя не таяла, скорее – кристаллизовалась, прочнела и принимала новые формы. Я, например, вспомнила вдруг, что мы с Митей делали в детском саду в Новый год, пока Бестужев целовал Оленьку Нелидову в её родовом гнезде.
И поняла, что могла бы провести последние полтора года совсем иначе. Если бы кое-кто…
– Митя! – обратилась я к нему с вызовом.
– Да?
– А скажи. Почему ты тогда ничего не сделал?
– Когда?
– Тогда.
– Тогда, – повторил он. – А что я мог сделать?
– Да что угодно. Хоть что-нибудь.
Митя пожал плечами и нахмурился – то ли задумался, то ли устал от моих провокаций. Дерзость слетела с меня, как бусины с порванной нитки.
Дерзить и провоцировать проще, когда чувствуешь свою безнаказанность и чью-то уязвимость. Когда человек всегда улыбается, увидев тебя, и по-особенному произносит твоё имя, и оставляет на неделю в своей квартире, зная, насколько ты устала от общежития, и печенье овсяное покупает…
Я подвинулась ближе к Мите, положила примирительно ладонь ему на плечо, сказала уже нормальным тоном:
– Ладно. А как там дядя Юра?
– Папа? –
