13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина
Помню почти все материалы и даже могу пересказать их близко к тексту – так бывает, когда перечитываешь что-то столько раз. Помню, что последние корректорские правки я вносила в дико смешную колонку, которую написали наши внештатные авторы Храбрых и Удалых под псевдонимом Лаврентий Захудалых. Колонка называлась «Ноги – всему голова». Там убедительно, с привлечением фольклора, доказывалась важность данной мысли для русского народа. Почему это прошло как тема для молодёжного Приложения, уж не знаю. Сочинение Лаврентия Захудалых главред Сапожников читал с каменным лицом (я чуть сознания не лишилась), а в конце вдруг расхохотался и сказал: «Ефросинья, это гениально. Где там ваши Икс и Игрек, Чук и Гек, как их? Зови, познакомимся».
Помню, я напугала беднягу Ермолаева. Он должен был сдать материал про московских панков – сам попросил. Но панки Ермолаева разочаровали.
– Фрось, я предложил им водки выпить на улице. А они знаешь что? Спросили, есть ли бумажные стаканчики!!! – На лице Петра отразилась боль. – Панки! Стаканчики! Короче, материала не будет…
Я посмотрела на Ермолаева в упор и очень тихо сказала:
– Будет.
Он отшатнулся: «Да чего ты меня так ненавидишь-то?» – и пошёл разоблачать панк-культуру, а заодно создавать мне репутацию жестокого и непреклонного ответсека: из-за одного слова!
Помню, Дагиров расшифровывал интервью Дэна Маккаферти из Nazareth, сам же притом бесконечно насвистывал что-то из Police или лично из Стинга. На очередном Englishman in New York в редакцию вломился Сапожников с веским: «Может, хватит уже?» Дима моментально переключился на Hair of the Dog, а нам потом шёпотом объяснил: «Да я не нарочно же. Сходство поразительное. Помните, в 96-м году Стинг приезжал в Москву? У меня каждый день на работе ощущение, что он так и не уехал…»
Помню, Яна Яцкевич долго ходила за АБВГДЕйкой по факультету и ныла, чтобы ей, как внештатнику, отдали статью «Слегка за 20: чего мы ждём от XXI века» – из тех тем, что придумали чисто для количества, а Сапожников внезапно утвердил. Наныла. Написала (предсказуемо скучно). После чего стала ходить за мной уже по редакции и спорить со всеми правками: моими, Сапожникова, даже великих и ужасных корректоров! Последние сидели в отдельном кабинете и представляли собой компанию пожилых неулыбчивых леди, готовых прожечь дыру в сердцах людей хоть глаголом, хоть междометием. Я, стараясь не дышать слишком громко, относила им распечатки статей, потом получала стопку, исчерченную корректорскими значками (которые пришлось оперативно учить/вспоминать) и в компьютерный файл вносила правки сама. Рядом садилась Яна, глядела в мой монитор и канючила:
– Вообще-то здесь допустимо написание со строчной буквы…
Пришлось посмотреть на Яну как на Ермолаева и сказать: «Недопустимо». Она сглотнула, сморгнула и пошла донимать дизайнера Никона.
Помню, около Никона (его стол был справа от входа) постоянно кто-то тёрся и чего-то требовал. Голубушкина – чтобы Киану Ривз, про которого она написала в связи с выходом первой «Матрицы», «выглядел в вёрстке добрее». Дагиров – чтобы Маккаферти «не так сильно походил на маньяка». Бестужев – чтобы коллаж о «Проблеме 2000» был «менее образным». Никон всех слушал и всё делал по-своему. Отличный был парень, креативный, талантливый и до поры до времени дружелюбный…
Помню, кабинет Сапожникова поначалу всегда стоял открытым, а однажды я подошла с кипой листов и увидела: дверь заперта. Вскоре оттуда вышла Алейник и принялась поправлять перевернувшуюся юбку.
– Ого, – сказала я.
– Да ничего такого, обсуждали мой материал, проверяли кое-что, – залепетала Таська, которая никогда не лепетала и мало чего стеснялась.
– Угу, – продолжила я наш неравномерный диалог. Алейник – между прочим, по настоянию Сапожникова – писала текст «14 порносюжетов, которые невозможно повторить в реальной жизни». Проверяли, значит, сюжет «начальник и подчинённая»…
– Ермолаеву не говори, – попросила Таська по-детски. Я бы обиделась (побегу сейчас докладывать, угу), но на детей не обижаются. Да и официально Таська была свободной женщиной, пусть и прекрасно знала, что Ермолаев жаждет их воссоединения и ради этого, в принципе, всем нам работу и нашёл.
А статья про 14 порносюжетов получилась классная, на неё читатели потом много отзывов прислали. Там Алейник, в частности, уморительно описывала, как мы с ней вызвали сантехника: он пришёл, починил забившийся слив и… всё! Глубокое, тотальное разочарование. Зато сантехника мы вызывали уже не в ДАС, а в съёмную однушку в Сокольниках, куда переехали в октябре. Квартира малюсенькая, от метро далеко, рядом парк, который ночью кажется дремучим лесом, населённым маньяками, адрес сложный (номер дома с дробью и строением). Но – никакой Вали. И батареи шпарят как бешеные, можно дома ходить в майке и босиком. А вместо полного адреса мы говорили гостям так: «Улица Охотничья, кирпичный четырёхэтажный дом с трубой». Нам казалось очень уютным, что он один такой – с трубой…
Ну да ладно, вернёмся в 12 ноября 99-го, в редакцию Приложения.
Мы сдавали первый номер. Физически на финальном этапе для этого нужны уже были только я и дизайнер Никон. Но все наши друзья-коллеги не сговариваясь остались тем вечером на работе. Сидели тихо, насколько возможно, и ждали, когда я внесу последние правки в колонку «Ноги – всему голова».
Я подняла голову, чтобы подвигать уставшими глазами и навести резкость. Оглядела редакцию. Вот стол Никона: он что-то там довёрстывает до красивости, периодически почёсывая чёрную бороду и покусывая косу. Рядом на стульях расположились Храбрых и Удалых (Икс и Игрек, Чук и Гек). Им ночью ехать в Питер. Поймав мой взгляд, они вытягивают шеи, как два мультяшных бурундучка.
– Всё? – спрашивает Храбрых.
– А то мы спешим на поезд, – уточняет Удалых отчего-то тонким голосом.
«Чип и Дейл спешат на помощь, Чук и Гек спешат на поезд», – думаю я. А отвечаю коротко и безжалостно: «Нет, не всё».
Столы, кроме того, что у Никона, стоят в комнате попарно. Две пары – у окон (откуда не так уж дует, если сравнивать с ДАСом), одна – у стены. Я сижу к стене спиной, передо мной за почти пустым столом сладко спит Ермолаев. Спит, но друзей не бросает. У ближайшего ко мне окна – столы Дагирова и Голубушкиной. Оба погружены в работу: сочиняют тексты для следующего номера, чтобы времени не терять. Они давно не ругались по поводу замужа и детей – некогда. У дальнего окна Бестужев и Алейник, явно закипая, беседуют с Яной Яцкевич.
– Вообще-то двадцать первый век наступает в 2001 году, – доносится до меня Янин голос. Эту тему она поднимает уже в 2001-й раз.
Я возвращаюсь к своим правкам. Вношу
