13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина
– У тебя красивая спина, – услышала я с удивлением собственный голос.
– Что? – Митя повернулся ко мне.
– Красивая, правда, – повторила я. – Давно хотела это сообщить.
– Как… давно?
– Два года уж, – беспечно ответила я, чувствуя, как ветер с реки заполняет мои лёгкие знакомой, но подзабытой дерзостью. – Митя, а объясни мне. Какого хрена я два года смотрела на твою спину?
– Представляешь, ты не первая, кто мне сегодня этот вопрос задаёт, – тихо сказал Митя.
– Неужели? И кто же ещё? Назови имя человека, который так же интересуется твоей спиной, мы должны срочно объединиться в кружок.
– Света Пронина.
– Вот это да! – Я правда не ждала.
– Угу, я тоже удивился. На радио её сегодня встретил, в коридоре.
– Набросилась со спины?
– С лица. И именно набросилась. Спросила о тебе.
– А ты ей что?
– А я ей – что не видел тебя два года. А она мне – ну и дурак…
На слове «дурак» мы уже второй раз за сегодня хором рассмеялись. Я хлопнула Митю по красивой спине и предложила спуститься с моста: наверху становилось слишком ветрено и чересчур торжественно, а возродившаяся дерзость требовала другого антуража.
Когда мы вошли в Александровский сад, Митя кивнул на кремлёвскую стену и напомнил:
– А тут мы прогуливали экономику.
– Да-да. Готовились к «коллёквиуму», как говорила Ванникова, по «Дон Кихоту». Храбрых и Удалых очень нравилась концепция мудрого безумия, и они норовили изобразить её в лицах и стать символами…
– Нет, мы вдвоём прогуливали, – возразил Митя. – С тобой. Валялись там, на склоне под стеной. Зелёном. Говорили про Дэвида Боуи. И я боялся признаться…
– В чём? – Моё сердце подпрыгнуло.
– …В том, что был на его концерте в 96-м году.
– Почему боялся? – Никогда ещё меня так не разочаровывал Дэвид Боуи.
– Ты сама так мечтала… Думал, расстроишься.
– Да я же тогда ещё не жила в Москве.
– Ну да. И жаль, что не жила. А концерт был фантастический. Только в первых рядах сидели какие-то адские новые русские и ужасно себя вели. Были недовольны тем, что он поёт новые песни, громко требовали «чайна гёрл, ёпта». В общем, мне концерт понравился, а Дэвиду Боуи, наверно, нет…
– Ясно. – Я и правда немного расстроилась. – Но знаешь… зря ты боялся признаться.
Я посмотрела на Митю в упор. Он отвёл глаза, оглядел тот самый склон под кремлёвской стеной, который теперь уже не был зелёным – не поваляешься. Потянул меня к ближайшей скамейке, а когда я села, встал напротив, опустил голову. Помедлив, сказал:
– Я приходил тогда в общежитие.
– Когда тогда?
– После «Оладийной». На следующий день.
– Зачем?
– Хотел поговорить. С тобой.
– Но не поговорил.
– Нет.
– Почему?
– Потому что дурак… Не знал, что сказать. Не знал, как сказать. Не знал, что скажешь ты, если вообще скажешь. – Он усмехнулся, провёл рукой по щеке, будто слезу смахнул. – Чувствовал себя виноватым. То есть не чувствовал правым… А он как раз чувствовал. Короче, не очень-то я, видимо, хорош в чувствованиях. И в выяснении отношений, тем более чужих. Ну и был сильно влюблён, тоже мозгов не добавляет. Сделал три круга вокруг общежития и ушёл домой.
– Митя.
– Что?
Я взяла его за руки, заставила сесть рядом, уткнулась лицом ему в плечо:
– Не сердись на меня.
– Ладно.
У него тихо, но внятно зазвонил телефон: запоминающийся рингтон «Нокии» – пиупиу-пиупиу-пиупиу-пиии. Я вздрогнула и отсела, будто нас застали за чем-то стыдным.
– Да, Завадский. – Он вздохнул, поднялся и пошёл по аллее разговаривать: до следующей скамейки и обратно.
Пока длилась беседа, я думала об одном коротком слове – «был». «Был сильно влюблён», – сказал Митя. От этого прошедшего времени становилось сразу и скучно, и грустно, и больно где-то под лопаткой, куда в школе делали прививку, и чёрно-бело. Солнце уже закончило рабочий день. На улице разом потемнело – по любимому выражению моего папы, «нахлобучило». Похоже, опять пойдёт дождь. А мы не пойдём под дождём к «Белорусской»…
Митя вернулся, на ходу убирая телефон в рюкзак. Сказал бодро, с улыбкой:
– Побежали? Пока не полило.
Веселится, значит. «Был влюблён», а теперь нет. Какая отрада.
– Куда побежали?
– Не знаю, в «Охотный Ряд»? В какое-нибудь кафе?
– В «Оладийную», – безжалостно предложила я.
Но и на это Митя улыбнулся. Что-то ему, наверное, хорошее сказали по телефону, и наше общее тяжёлое прошлое его больше не тяготило.
Дождь мы пережидали на пороге родного факультета: как раз успели перейти Моховую и обежать памятник Ломоносову, когда о голову Михайлы Васильевича разбились первые капли.
«Сейчас начнётся», – подумала я. Из здания журфака высыпет толпа наших друзей с Бестужевым во главе и… Но дождь прошёл не по-осеннему быстро, и ни одного знакомого мы не встретили. Видимо, на сегодня лимит уже был исчерпан. Был.
Митя вытянул руку перед собой, проверил, не капает ли с неба.
– В Вознесенский? – спросил он со странной улыбкой, к которой я уже привыкла.
Мы вышли на Никитскую, миновали Татьянинскую церковь, Зоологический музей, консерваторию, россыпь переулков – Романов, Большой Кисловский, Газетный, Брюсов. Знакомый до последней чёрточки маршрут. «Оладийную» проигнорировали, свернули в Вознесенский. Там меня привычно настигло хорошее, тёплое и давно уже обманчивое чувство «ещё чуть-чуть, и дома».
Я остановилась у англиканского собора Святого Андрея. Ровно напротив – дом, где мы с Митей познакомились. Помню, я сидела на подоконнике, во дворе театра курил Пушкин, а Митя подключал телевизор… Интересно, он помнит? И уже тогда был чуть-чуть влюблён или нет? А я была?
– Фрося, – позвал он. Я обернулась и увидела, что Митя уже не улыбается. Наоборот, хмурится. И такой бледный, словно весь его вечный загар смыл недавно закончившийся дождь.
– Ты чего? – Мне безотчётно захотелось пощупать его лоб: может, заболел.
– Фрося, знаешь, как бывает… Вот ты был в кого-то влюблён… Любил. – Опять это прошедшее время, да чего он меня мучить вздумал! – Человек, его внешность, лицо, образ, для тебя что-то значили. Ассоциировались с чем-то дорогим и очень важным. Настолько, что увидишь – и всё, пропал… Стараешься поэтому видеть его пореже, чтоб пореже пропадать. И как-то вообще жить.
Я стояла не шелохнувшись, ждала беды.
– А потом, – продолжил Митя, – проходит время. Вы снова вдруг встречаетесь. Ты смотришь и думаешь: надо же, это просто человек. Симпатичный,
