13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина
– Ну… – честно ответила я, мысленно уходя в англиканскую землю под англиканским собором. – Наверное.
– А вот я не знаю! – сказал Митя глухо. – Только слышал, читал, что так бывает. Но увидел тебя сегодня – и всё…
Он обессиленно махнул рукой – то ли «пропади ты пропадом», то ли «иди сюда».
Я взяла его за эту самую руку и больше её не выпускала до самой «Белорусской».
Фигурально, конечно, не выпускала. Мы долго шли, и останавливались, и что-то другу, жестикулируя, рассказывали, и обходили людей на узких тротуарах, и по телефону говорили по очереди – он чаще. Для всего этого руки приходилось разъединять. И ещё для того, чтобы обнять, провести по щеке, прикоснуться к плечу, убрать со лба волосы, прежде чем поцеловать…
Через сквер, где теперь стоит вдохновенный бронзовый Магомаев, а тогда в одиночестве сидел персидский, также бронзовый, поэт Низами, мы вышли к Тверскому бульвару.
– «Шведский тупик», – прочитала я адрес на доме. – Как твой шведский? Выучил?
– Датский, – поправил Митя. – Я в Данию ездил на стажировку летом.
– Но учил же шведский, – настаивала я.
– А, – вспомнил он. – Это давно было.
Мне стало грустно оттого, что я ничего не знала про Данию и так сильно отстала от его жизни. Но Митя рассказал и про Копенгаген летом, и про Париж зимой, и про Ярославль весной, на мамин день рождения. Мама его покинула лоно адвентистской церкви и устремилась на лоно природы – увлеклась походами. Он приехал по приглашению, с подарком, а в квартире никого: мать ушла в лес с друзьями, палатками и гитарами, забыв предупредить об этом сына.
– Ключи хотя бы были у тебя?
– Нет, откуда.
– И что ты? Поехал к сестре?
– В Москву я поехал. Сестра же тоже походница и замужем за походником.
– И дети у них походники, и кот, и канарейка, – дополнила я. – Подарок, надеюсь, забрал с собой?
– Оставил у соседей. Я купил маме мобильный телефон. По нему проще предупреждать о смене планов. – Митя посмотрел на меня ласково. – Да ладно тебе. Ничего страшного, от Ярославля до Москвы всего-то четыре часа на поезде. И билеты были…
– Билеты были, угу, – проворчала я, прижалась к нему теснее, оперлась подбородком о его грудь, приподнялась, поцеловала в щеку.
Никогда, никогда с ним так не поступлю – чтобы приехал, а меня нет!
За Тверским бульваром шли чередой переулки, которые я знала хуже, чем те, что вокруг Никитской: Богословский, Большой Палашёвский, Трёхпрудный (смутная литературная ассоциация), Ермолаевский.
– О, Ермолаевский, – обрадовалась я. – Петьке просто необходим собственный переулок.
– Лучше бы проспект. И вот этот дворец, – кивнул Митя на особняк Шехтеля. – Как раз по размеру и величию. Я однажды ездил к Ермолаеву в гости в Черёмушки. Так мне дорогу ещё никто не объяснял: «Из метро сначала выход в сторону Гарибальди…»
– «…А потом НЕ в сторону Гарибальди», – продолжила я, смеясь.
– Угу. «Но дом у меня на Гарибальди. Там внизу много одинаковых пятиэтажек, одна из них моя».
– Главное, все всё всегда находят! – резюмировала я с гордостью за друга Петю.
Обнаружив перед собой шумное Садовое, мы оба сникли. Почувствовали: «Белорусская» уже близко. Перешли кольцо, на улице Красина сели в первое попавшееся работающее кафе. Мне никто не верит, но им оказалось кафе с гонконгскими вафлями. Да, в 2001 году. Да, возможно, оно проработало ровно один день, 27 сентября. Но мы там были и огромные пупырчатые вафли со взбитыми сливками, нутеллой, M&M’s и прочей разноцветной фигнёй пробовали.
– Не самая очевидная еда для первого свидания, – сказала я, счищая взбитые сливки с волос, а нутеллу – с джинсов.
– Да ну. Такая редкость – девушка, которая ест как человек. – Митя поцеловал меня в лоб (и, подозреваю, в сливки).
– Просто этой девушке уже приходилось при тебе есть плов руками, – возразила я. – Помнишь день рождения Стаса?
На том дне рождения у Стаса в Тушине присутствовала двести вторая группа и четырнадцать узбеков. Именинник затруднился объяснить, кто они и как он с ними познакомился. Но парни пришли уверенные, что их ждут. А главное, приготовили дивный плов. Даже если бы их предводитель, огнеокий Турсунмурод, разрешил нам тогда пользоваться вилками, а не спрятал приборы в секретном месте (оказалось, подвесил за окошко, к удивлению тушинских синичек), я бы всё равно ела руками – так вкуснее.
А мы с Митей, затронув тему свиданий, поговорили немного о личном. Я рассказала, что рассталась с Бестужевым – да, на этот раз точно, внятно, доходчиво и недвусмысленно. Также вспомнила, как на свадьбе Алейник и Ермолаева минут двадцать была влюблена в Петькиного одноклассника по фамилии Обижаев. Разлюбила во время медленного танца – включили Californication, Обижаев расположил крупные ладони на моих ягодицах и заявил: «Классная песня, слышала такую? Редхотчилипепас». А я её слышала каждый день по сто раз, потому что радио «Максимум» всем хорошо, кроме чувства меры. Тут-то и поняла, что в Обижаеве одна лишь фамилия привлекательна…
Митя тоже что-то поведал о своём жизненном опыте. Ничего заслуживающего внимания, наверное, раз я сейчас не помню деталей. Ну, не жил монахом. Кто-то на работе, кто-то на факультете… Алина, Алла? А, неинтересно.
– Митя, ты почему не пьёшь кофе?
– Тяну время.
От вафельного кафе к «Белорусской» мы двигались очень медленно. Тишинку прошли в тишине, памятник российско-грузинской дружбе, в народе «Шашлык», разглядывали минут пять. Вместо дружелюбия или дачно-майских вибраций он излучал печаль и тревогу.
Мне всегда нравилось нарядное зелёное здание Белорусского вокзала, но не в тот вечер. Митя пошёл к кассам, чтобы купить мне билет до Одинцова. Купил два.
– Решил всё же проводить тебя до самого дома.
– Не дури. Ты и так почти опаздываешь на самолёт.
– Да что-то идея с Владивостоком кажется всё более дикой… – Митя говорил сбивчиво, растерянно. – Куда я еду, зачем? Ты же здесь.
– И буду здесь, когда вернёшься. Не волнуйся, поезжай спокойно.
– Фрося…
– Я тоже.
– Что – тоже?
– Увидела тебя сегодня – и всё.
Его билет мы в итоге подарили какому-то вертлявому дедку в охотничьих сапогах. А сами долго стояли на платформе, сцепившись, будто два вагона поезда дальнего следования. Как тогда, после медленного танца в Новый год. Вместо музыки – электронная женщина, вещающая про «второй путь, платформу номер три». Вместо однокурсников – усталые люди, спешащие к своим поездам. Нас они аккуратно обходили, не задевали: берегли.
Потом я ехала
