13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина
Митя позвонил из аэропорта, и из самолёта, и из Владивостока. И звонил потом каждый день. Точнее, каждое утро и ночь: утро у него, ночь у меня. Мы говорили подолгу, потом он шёл на работу, а я спать. Проснувшись, первым делом брала мобильный телефон и читала сообщение от Мити. Смешные эти эсэмэски транслитом, чего стоят только слова eto и lyublyu…
Я выпустила номер Интерьерного Журнала, и Ахматова с Цветаевой вроде бы были мной довольны – во всяком случае, смотрели с меньшим подозрением.
В одинцовской квартире стало холодно, но хозяин Волошин притащил мне обогреватель-пушку – сам, без просьб: «Знаю я эти батареи, еле пашут».
Мой научный руководитель поверила, что я пишу диплом. После чего я правда начала его писать.
А ещё я написала абоненту georgios57 (полгода собиралась) и получила ответ. Георгий жил в Анапе, там выдалась тёплая осень. Моему письму он обрадовался.
В Москве в середине октября пошёл снег – как и положено, на Покров. По этому поводу пятьсот вторая группа решила собраться на даче у Алейник с Ермолаевым и отпраздновать установку нового дорогого котла.
Ермолаев ходил гордый, как продвинутый барин, первым в губернии оснастивший имение заморской диковинкой (сходство усиливал зелёный халат с кистями – ну чисто образумившийся Обломов). Петя водил по даче экскурсию, демонстрировал всем котёл, заставлял снимать свитера и даже носки, чтоб как следует оценили температуру в помещении, и восхищаться.
– Штаны можно оставить? – спросил угрюмо Бестужев.
Я боялась, он не приедет на дачу или приедет, но будет в моем присутствии вести себя странно. Но Бестужев приехал, немного смурной, и только. Потом выпил первое пиво и смурным быть перестал. Попросил меня принести ему новую бутылку – нормальным тоном, и не как девушку, а как друга. (Я хорошо считывала интонации. И бутылку принесла.)
Про нас с Бестужевым уже знали все друзья, а про нас с Митей – пока только Алейник. На веранде меня поймала Светка Пронина:
– Василева, покури со мной, одной скучно.
Я остановилась, пропустила вперёд, в дом, Янку со Стасом и Голубушкину с Дагировым на экскурсию к Ермолаеву.
Светка закурила, наклонилась ко мне близко, так что чуть не прожгла сигаретой мой ещё не снятый свитер, и прошептала заговорщически:
– Недавно видела Завадского. Интересует?
Я промычала что-то неопределённое, что Светка интерпретировала как «да».
– Короче. – Она оглянулась, нет ли кого опасного. – По-моему, он к тебе всё ещё неравнодушен.
– М-м. Думаешь?
– Уверена! Спросила про тебя, так у него сразу взгляд остановился. При слове «Фрося» теряет волю. Так что если ты тоже… короче, позвони ему. Только не морочь больше парню голову. – Светка использовала обсценный синоним.
– Хорошо, – кротко пообещала я, смущённая и тронутая заботой.
– Кстати, молодец, что с Бестужевым порвала.
– Может, это он со мной?
– Угу, щас. – Светка бросила сигарету точно в ржавое ведро, с которым я когда-то шла воевать с грабителями, оказавшимися Храбрых и Удалых.
Хороший получился день. Котёл всем понравился, никто сильно не напился, не поссорился, не попытался совершить преступление.
Вечером мы сели у камина – правда, электрического, не настоящего – и заговорили о будущем.
– А как вы считаете, – спросила Алейник, – чем мы все будем заниматься… например, через пятнадцать лет?
– Через пятна-а-дцать! – округлила глаза Голубушкина. – Это какой год? 2015-й?
– Вообще-то 2016-й, – поправила Яна Яцкевич.
– Тем более не скоро! – заключила Голубушкина. – Но почему нет. Со мной всё ясно. У меня будет трое детей и любимый муж… Димочка!
Мариванна посмотрела на Дагирова, который в тот момент не слушал и что-то втолковывал сидящему рядом Стасу Игнатову. Чтобы не расстраивать её, инициативу перехватила Алейник:
– А я стану главным редактором! Какого-нибудь очень известного издания! – заявила Таська. – И буду давать интервью на ТВ и рассказывать, как я всего сама добилась!
– Ну а я, – вмешалась Светка Пронина, – перееду в Ниццу. Буду жить в красивом доме в своё удовольствие и уж точно не буду этого сама добиваться!
Все зашумели, взбудораженные Светкиной провокацией: кто-то засмеялся, кто-то произнёс «ну-ну» с осуждением, и каждому вдруг захотелось поделиться планами и мечтами. Громкий голос Бестужева произнёс серьёзно:
– Пронина в Ницце, а я тогда в Уругвае.
– Где-е? Заче-е-м?
– Там раскопали новые пирамиды, – сообщил Бестужев как о свершившемся факте. – И обнаружили новую, то есть старую, цивилизацию. Великое научное открытие. И мы с моей съёмочной группой первыми туда прибыли, чтобы делать документальный фильм.
Бестужев посмотрел на меня победоносно: так тебе, Фроськин, бросила меня, а я цивилизацию нарыл!
– Я тогда получаю Пулитцеровскую премию, – вмешалась Яна Яцкевич.
– Она для американцев, – возразила Светка.
– Знаю! Ладно, нашу Пулитцеровскую премию. Золотое перо России, например. – И Янка сжала кулак, вцепилась в воображаемый приз.
На полминуты воцарилась тишина. Слышался лишь треск поленьев – на самом деле древнего кресла-качалки, в котором ёрзал Ермолаев, ведь камин-то ненастоящий, – и бубнеж Дагирова, обращённый к Стасу: «Лицензию можно купить, и это сразу и престиж, и перспективы…»
– Мальчики, а чего молчим? – возмутилась Алейник. – Все, кроме Бестужева.
– Да, кстати, – поддержала её Янка и ткнула Стаса Игнатова в плечо. – Что-то там интересное обсуждаете без нас – может, поделитесь?
– Извините, Яна Сергевна, – проблеял Стас голосом первоклассника. – Я учил. Можно в туалет?
– Ещё скажи, что ты там делать будешь, Игнатов, – подыграла Яна Сергеевна. – Через пятнадцать лет.
– Через пятнадцать лет я буду пить дорогое вино и подсчитывать прибыль. – Стас опрокинул остатки не очень дорогого вина. – Ну и жаловаться на то, как трудно быть руководителем самого успешного издательского дома в России. Зависть там, происки конкурентов, виноград плохо зреет на винограднике, феррари вишнёвый вместо малинового, калькулятор виснет… Димон, а ты?
Дагиров гнул своё:
– Так я и говорю, чтобы стать большим издательским домом, тебе нужны лицензионные издания. А у нас в стране как раз нет нормальных журналов о музыке. Один NME только. И я предлагаю вместе запустить…
– Димочка, кем ты видишь себя через пятнадцать лет? – отчеканила Голубушкина со скрытой яростью.
– А. Ударником, наверно, – ответил Дагиров.
– Производства?
– В группе. Ездить на гастроли по всему миру, барабанить.
– Барабанить, – повторила Мариванна, и ярость незаметно вышла наружу.
Дима, блин. Что тебе стоило упомянуть пару-тройку детей
