13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина
– Курить?! – Меня это больше всего удивило.
– Вот именно, – печально кивнула Мариванна. – Курить не умела, случайно подожгла себе волосы, палёным воняло на весь ДАС.
– О господи.
– Ага, романтично – жуть. Ну и потом мы начали страстно-пьяно целоваться и пошли к нему в комнату на шестом. И он там что-то вещал про то, как презирает презервативы, причём еле выговорил такую сложную словесную конструкцию. И в итоге у него долго ничего не получалось. Но, к сожалению, получилось… Такое получилось, будто перфоратором по живому человеку. Потом я ещё месяц тряслась, вдруг забереме… А-а-а, всё, хватит.
Бедную Голубушкину передёрнуло.
– Так, и правда хватит, – решила я. – Жанр произошедшего определим как чернуху. И пересматривать не будем.
– Точно, чернуха! – обрадовалась отчего-то Мариванна. – Наверно, и такое должно в жизни случиться. Чтоб потом было проще ценить хорошее.
«Если оно, конечно, есть», – подумала я, однако вслух этого говорить не стала.
– Но хорошее-то есть? – спросила Алейник участливо. – Дагиров-то?
– Ой, Димочка чудесный. – Голубушкина вздохнула будто с облегчением. – Притом что я у него первая женщина…
– Как?! – вскинулась Алейник, а я закрыла глаза: сколько ещё сегодня предстоит узнать об общих друзьях?
– Ну да, первая, – спокойно объяснила Мариванна. – В Дагестане нравы консервативные вообще-то. И он не скрывал, что опыта нет, и благодарен был, и рад. Но знаешь, Димочка очень… талантливый. На удивление. Например…
– Я больше не могу, – пожаловалась я. – Мне с Дагировым ещё дружить. И в глаза ему смотреть. И разговор поддерживать.
– Ладно-ладно, – засмеялась Голубушкина. – Просто хотела самое яркое рассказать – он кровать посыпал лепестками белых роз.
– В 828-й комнате? – Соболиные брови Алейник поехали вверх.
– Дома у Мити Завадского на «Аэропорте», – с гордостью произнесла Мариванна. – Он в командировке был как раз. Иронично, да? Мне же Митя нравился когда-то, помните?
Помним.
– Ясно, значит, у Дагирова жанр – советская песня про любовь. «Лепестками белых роз наше ложе застелю-у», – спела Алейник намеренно фальшиво.
– «Я люблю-ю тебя до слё-о-з, – подхватила Голубушкина, – без ума люблю!»
И пока мои подруги, взявшись за руки и кружась по комнате 707, допевали песню во славу дагировских подвигов, я задумалась.
В каком эротическом жанре выступали мы с Бестужевым? Сложно сказать.
Если бы я описывала наш первый секс сейчас, назвала бы его иммерсивным шоу. Что-то происходит, и ты вроде должна участвовать, но в основном только смотришь, как зритель. И не очень понятно, нравится тебе или нет, но понятно, что актёры очень стараются. Поэтому в конце в любом случае надо хлопать…
Тогда об иммерсивных шоу я не знала, так что просто восстановила в памяти весь свой двухмесячный сексуальный опыт. И решила, что он не был ни плохим, ни хорошим. Как проходной спектакль в репертуарном театре. Не то чтобы ужасно и не то чтобы катарсис и счастье через край. Сначала трудно, некомфортно и даже больно, потом привыкаешь. С алкоголем – лучше, чем без. С овациями важно не переборщить, иначе выйдут на бис. А когда всё заканчивается, очень хочется поскорее одеться и домой…
Такое оно, моё счастье, любящее тишину. Впрочем, судя по тому, что я узнала от подруг, по-настоящему прекрасным секс бывает в кино, книгах с кудрявым шрифтом и нетрезвых воспоминаниях. И куда интереснее о нём говорить, чем им заниматься.
– На самом деле всё сразу понятно по поцелую, – услышала я тихий голос откуда-то издалека. Судя по выражению лиц Алейник и Голубушкиной, они это тоже слышали и тоже не ожидали.
Голос продолжал:
– По поцелую понятно и даже по тому, как человек тебя за руку взял. Это ж самое интимное – за руку взять. И если есть в тот момент молния – будет и всё остальное.
Тихий голос принадлежал одухотворённой соседке Вале, про которую мы напрочь забыли, и доносился из-за её шторки. «Забавно», – подумала я. Когда Валин парень Кирилл приходит в гости, их слышно очень хорошо. Загадка общежитской акустики. А может быть, молнии между Валей и Кириллом летают такие, что их сложно не заметить…
Мы позвали соседку пить с нами чай. К чаю она принесла ароматическую палочку с запахом пачули, о молниях больше не говорила, стала рассказывать о насущном и асексуальном – как сдавать зарубежную литературу профессору Ванниковой. Зато мы наконец-то и правда сменили тему.
За учебный год я так и не привыкла к общежитию, не полюбила его. Использовала любую возможность, чтобы там не ночевать и вообще проводить поменьше времени. В свободные, нерабочие вечера стала ходить после учёбы в театр – одна. Брала входной билет или самый дешёвый, с местом за колонной. Меня устраивало: из-за колонны я пересмотрела тогда, кажется, весь репертуар Театра Маяковского, расположенного недалеко от журфака. После спектакля обычно заходила в Вознесенский. Стояла во дворе, смотрела в «наши» окна: там горел свет и показывали чью-то жизнь. Однажды меня застигла под окнами бывшая соседка Валентина Трофимовна, возвращавшаяся из магазина, – обрадовалась, подумала, что я пришла её навестить, стала угощать конфетами и бутербродами. Мы долго сидели за её круглым столом, Валентина Трофимовна жаловалась на новых соседей, пару с шумным ребёнком: «Ну п’госто неанде’гтальцы!» Это было приятно. А проходить мимо бывшей нашей двери, не имея права её открыть, – грустно. Маленький театр во дворе Вознесенского временно не работал, забытый реквизит лежал под снегом на пустыре.
В общежитие я часто возвращалась почти ночью. Ехала от метро в холодном трамвае и оттуда опять смотрела в чьи-то окна. Казалось, в каждом доме между Шаболовкой и нашим ДАСом живут счастливые люди, и у них там красивые абажуры на кухне, а по телевизору идут интересные программы.
На пороге комнаты 707 я иногда заставала Ермолаева – в одном ботинке. Они с Алейник теперь часто ссорились. Таська печатала разным людям рефераты и курсовые на старой машинке, пытаясь заработать дополнительные деньги, Петя же отнимал её время, а своё хотел проводить весело. Алейник отправляла его к Храбрых и Удалых, которые тогда как раз переехали в общежитие и устраивали лучшие тусовки, оттуда он приходил пьяненьким и с новостями:
– А ты знаешь, что Храбрых из Калининграда, а Удалых из Южно-Сахалинска? Похоже, нашу группу бог создал специально, чтоб эти двое друг друга нашли.
Алейник вежливо кивала и продолжала тюкать по клавишам.
– А ты знаешь, – не унимался Ермолаев, – что Храбрых с Удалых полгода жили на заброшенной даче в Малаховке? Потом как-то ночью приехал хозяин с собаками и их там застукал, пришлось бежать. Через трёхметровый забор перемахнули
