13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина
Недавно я спросила нескольких одногруппников в чате: «А помните, как мы ездили на остров?» О, они помнили! И так же точно, как я. Но – совершенно другое. Кто-то сказал, что это был не остров, а Бухта радости и какие на фиг в Подмосковье острова. Кто-то возразил: не, остров был, но ехали мы туда на электричке. Тут же кто-то рассердился: по воде на электричке, угу! Озеро, а не река, дураки, и не с Речного вокзала, а с Ярославского, станция Мытищи! Потом один всё же припомнил кораблик, точнее «ракету», а другой заспорил: «ракеты» в 90-х не ходили. С бадминтоном, «ассоциациями», лодкой и гитарой тоже всё было сложно: вроде бы танцевали под магнитофон и устраивали гонки на катамаранах, вот там-то Храбрых с Удалых и победили. Только мы радостно сошлись на примирительных сосисках – жарку которых признали все, – как в чате возник Удалых и скромно заявил, что их с Храбрых там не было. Храбрых воспротивился: «Да ты чё, мы-то были, а вот Фрося, кажется, нет…» Хорошо поговорили, в общем, чат дымился, как вода под электричкой.
Что могу сказать. Я там точно была. И вариант с Бухтой радости мне даже нравится, потому что именно в ту поездку случилась одна из самых главных и острых радостей в моей жизни. Но рассказывать эту историю буду как историю острова – просто потому, что так запомнила.
А до этого придётся перечислить несколько других важных событий, напрямую или косвенно с островом связанных.
Как-то на втором курсе во время зимней сессии мы с девочками заговорили о сексе. Сидели у нас в 707-й – Алейник, я, Мариванна Голубушкина плюс одухотворённая соседка Валя за шторкой. Мы только что проводили своих московских подруг, заезжавших в гости (якобы готовиться к зарубежке), и Голубушкина, сворачивая исписанную мелким почерком шпаргалку, произнесла задумчиво: «Прорицания вёльвы… вёльвы прорицания». И тут же спросила:
– А вы заметили, что Светка Пронина с тех пор, как вышла замуж, почти перестала про секс говорить?
– И даже шутить, – подтвердила Алейник. – На ту же «вёльву» сегодня – ноль реакции, уму непостижимо.
– Ну, может, и логично? – сказала я. – Муж теперь есть у человека.
– В смысле, если есть муж, то нет секса? – засмеялась Мариванна.
– В смысле, раньше у неё были… варианты. И всякие похождения интересные. А теперь – только Никон и семейная жизнь.
– Умеешь ты, Фрось, отрекламировать брак, – похвалила Алейник, забираясь с ногами на свою кровать. – Сразу замуж расхотелось.
– Да почему же, – слабо защищалась я. – Просто люди много говорят о том, чего им не хватает. Ну, знаете, «у кого чего болит». А когда всё нормально, что тут обсуждать. Да и счастье любит тишину…
– Не знаю, как счастье, а Светка тишину точно не любит. – Алейник была неумолима. – Но ходит тихая и прям пугает меня этим.
Я вспомнила записку, которую Пронина писала Мишлен, – о том, как Никон заперся в комнате на четыре часа, – и промолчала. Светка по-прежнему не делилась с нами проблемами своей замужней жизни, разве что периодически жаловалась на то, как быстро в Москве пачкается «мерседес». А когда со мной не делятся, я выпрашивать не стану.
– Давайте о чем-нибудь другом поговорим, – предложила я.
– Давайте! – Голубушкина с размаху плюхнулась на мою кровать. – Фросечка, у вас-то с Бестужевым как насчёт этого дела?
Я демонстративно замотала головой, сунула в рот сухарь и сквозь него повторила назидательно:
– Фястье вюбит фифыну!
Алейник протянула мне чашку с остывшим чаем – запить счастье. А сама уселась поудобнее, стянула свитер, бросила его рядом («Фух, запарилась») и пустилась в воспоминания:
– У меня первый раз случился прямо дома, в моей комнате, в Челбасской ещё. По большой любви и при большой опасности – родители телик смотрели в зале, брат с сестрой спали за стенкой, плюс бабушка к нам мыться пришла, у неё воду отключили. И вот вроде любовь, то-сё, а воспоминания как о комедии. Парень нервничал, что получится слишком быстро, я – что слишком медленно. Всё время на дверь смотрела, ждала облавы, слушала, как бабуля в ванной распевает «Констанция, Констанция!». Представляла себе усы Боярского и пыталась не заржать… Короче, в итоге мы точно не поняли, был первый раз или нет. Восторга не было ни у кого – это факт.
– А потом папа вас нашёл, выбросил парня из твоей комнаты через окно и запросил у него денег за разбитое стекло? – вспомнила я. – Ты мне что-то такое рассказывала в первые минуты нашего знакомства.
– Не в тот раз. Тогда никто нас не застукал, обошлось. А выбросили его, когда парень явился, внимание, просить у моего папы разрешения на гражданский брак со мной!
– Как это?
– Да как – чтоб жениться не надо было, но я считала его мужем и не изменяла. Находчиво, а? Я в Москву тогда только поступила…
– А с Ермолаевым не комедия уже? – перебила Голубушкина, догрызая очередной сухарь.
– Чего? – не поняла Алейник.
– Ну, ты говоришь, с первым парнем в постели была комедия. А с Ермолаевым?
– А-а, – протянула Алейник мечтательно. – Нет, с Ермолаевым если и комедия, то романтическая.
– Типа посмотрел и забыл? – решилась я пошутить: меня слегка напрягали эти откровения.
– Да нет, – ответила Алейник серьёзно. – Всё легко, приятно, и знаешь, что каждый раз будет хеппи-энд. Если вы меня понимаете…
– О-о, – произнесла понимающая Голубушкина. – Завидую! И так прямо с первого раза?!
– Ну нет, – призналась Алейник. – Но первый раз с Ермолаевым был в Вознесенском на матрасах, спонтанно как-то, и я не была уверена, что Фрося спит…
– Не спала, – призналась я. – Извините.
Все расхохотались, но Мариванна тут же закручинилась:
– А я самый первый раз вообще вспоминать не хочу, бр-р.
– Вот и не надо! – предложила я.
– …Здесь это было. Ну, в общаге то есть. На первом курсе.
– С татуированным Григорием? – уточнила Алейник.
– Если бы! – продолжала скорбеть Голубушкина. – В Гришу я была хотя бы влюблена. А там – чисто история «как здорово, что все мы здесь сегодня напились». Сидели в комнате у Таты Зенкевич, её сейчас отчислили уже, большой компанией. Я была девочка-припевочка только из дома, от мамы с папой. Не то чтоб сейчас оторва, но тогда – вообще цветочек. А хотела казаться раскованной. Пили мы водку ноу нейм, ну
