13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина
Мне не слишком нравилась наша непосредственная начальница по имени Марина Морисовна («Не Борисовна», – представлялась она строго). У неё был какой-то пунктик на моей – особенно моей, Алейник это касалось в меньшей степени – провинциальности. Наверное, имя Ефросинья её вдохновляло, веяло от него исконно-посконной Русью. Каждую смену приходилось выслушивать, например, такое: «Фрося, а по тебе и не скажешь, что ты не из Москвы. Говоришь, в принципе, почти чисто». Либо: «Побывала на выходных в Твери, там у нас дача рядом, так ваша молодёжь одета довольно прилично, даже со вкусом… Что значит – ты не из Твери?» Морисовна в целом была громковата для библиотеки.
31 октября я работала в вечернюю смену и из-за этого пропускала концерт группы «Ария» в ДК Горбунова. Расстроилась не очень: четыре билета нам достались даром от знакомых, «Ария» мне безразлична, да и тогда ещё приятно было произносить фразу: «Не могу, работаю». На концерт собирались Голубушкина, Дима Дагиров и Митя – все трое тоже не фанаты «Арии», но почитатели музыки и бесплатных билетов. Было воскресенье, так что Бестужев традиционно уехал в Серпухов, а Алейник где-то гуляла с Ермолаевым.
Я долго прокопалась в комнате 707 – плитка капризничала и отказывалась греть кофе в «гречке» – и в коридор выбежала взмыленная, уже опаздывала в библиотеку. Внизу наткнулась на Дагирова, он брёл из магазина, который был в другом корпусе ДАСа, с батоном и тремя сосисками в полиэтиленовом пакетике.
– А тебе на концерт не пора? – крикнула я, поздоровавшись и оценив Димин далеко не вечерний прикид: треники и домашнюю майку.
– Да я не иду. – Дагиров сказал это и почему-то посмотрел вниз, на свои шлёпанцы.
– Почему?
– Да э… лишний там буду. – Он так и отводил глаза. – Думаю так.
Я вспомнила, что соседки Голубушкиной, третьекурсницы из Владимира, ездят по выходным домой и возвращаются потом в понедельник сразу на факультет. То есть у Мариванны сегодня пустая комната. И очевидно, большие планы после концерта. Сходят они туда с Митей вдвоём, потом он её, конечно, проводит и… Решающий вечер. Точно, она так и говорила вчера, сидя у нас с Алейник: «Решающий вечер». Просто я старалась не вникать, почему решающий – отключилась и читала то ли Кальдерона, то ли Корнеля.
Мы с Дагировым как-то неловко попрощались: он махнул батоном, я зачастила, объясняя, что спешу. На работу, конечно, опоздала. Начальница Морисовна отчитала меня своим способом: «А наверное, деньги, которые здесь платят, у вас в городе считаются большими?»
И вот сижу я в библиотеке, перебираю бездумно карточки, у ног трётся чёрно-белый кот с крайне неинтеллигентной, хулиганской мордой. Кота подкармливает Морисовна, так что он тоже чувствует себя моим боссом: сейчас благоволит, а потом может и лапой шлёпнуть. На стене висят большие, как луна, жёлтые часы. Половина девятого. Сейчас Голубушкина и Митя на концерте, танцуют, наверно, под… не знаю, под песню «Воля и разум»? Но песня закончится, и начнётся их совместное будущее, а в нашей компании появится новая пара. Сначала будет странно, потом все привыкнут, особенно я.
Папа Мариванны, капитан второго ранга Голубушкин, хотел, чтобы она вышла замуж за офицера или в крайнем случае военного журналиста. Митя, конечно, не военный, зато сын геолога, а это тоже почётно. К тому же наша начальник курса сказала как-то: «Завадский, по тебе м/о плачет». М/о – международное отделение факультета. Это Митя тогда начал учить шведский (зная английский, французский и азы немецкого)… Журналист-международник – красиво звучит. Капитан второго ранга обязательно одобрит. Эта мысль отдалась болью: кот-хулиган цапнул меня за палец, чтоб больше не гладила его уставший чёрно-белый лобешник и не думала обо всяких глупостях.
В общежитие (не получается сказать «домой») я вернулась часов в десять. Алейник в комнате ещё не было, одухотворённая соседка Валя сидела за своей шторкой тихо, без джаза и Кирилла, жгла ароматические палки. Я решила, что заслужила сегодня что-нибудь хорошее, так что согрела чаю, надела толстый свитер и шерстяные носки, села читать Довлатова – моего нового любимого писателя. Взяла наугад первый попавшийся том с полки Алейник, обрадовалась, когда нашла в содержании «Заповедник». Я знала, что через две недели мне подарят на день рождения новенький четырёхтомник: девчонки проговорились…
В дверь постучали коротко и громко – так обычно заявлял о себе Дагиров. Я со вздохом сползла с кровати, нашарила тапочки (в одних носках холодно даже пять шагов пройти), открыла. Дагиров и есть, стоит удивлённый:
– Привет, ты дома уже?
– Ага, как видишь.
– Ну… и как концерт?
– Дим, алло. Я на работе была, а не на концерте. Мы же внизу виделись…
– А, точно. Прости, задумался.
– А что ты хотел-то?
– Я? – Он наморщил лоб с усилием. – Да ничего. То есть соль. Есть у вас соль?
«Соль есть у вас», – подумала я, знавшая точно, что в их с Бестужевым комнате стоит недавно открытая пачка. Но Дагиров был странный, и я отдала ему ещё и нашу. Мало ли, может, хочет пуд соли съесть в рамках эксперимента. Вопрос – с кем.
– А Маша не пришла ещё? – спросил Дима, уже уходя. Под Машей он имел в виду ту, кто для остальной компании была либо Голубушкиной, либо Мариванной.
– Не знаю, не проверяла, – ответила я. – А что, надо ещё соли?
Дагиров грозно блеснул черными глазами, словно обиделся, и пошёл домой.
Минут через двадцать, когда герой «Заповедника» живописал типично псковские дали, в дверь снова постучали – точнее, поскреблись. Так обычно делала как раз Голубушкина.
Я снова нашла тапочки, положила Довлатова, подошла к двери, распахнула её.
Увидела несчастное, перекошенное лицо Мариванны. И, дрянь такая, сразу обрадовалась…
Вот вспоминаю это сейчас, спустя двадцать с лишним лет, а стыдно как вчера. Ну и подруга ты, Ефросинья Василева, ну и человек! Этими б тапками тебя да по одному месту, а потом в угол, думать над своим поведением…
Голубушкина даже рассказать ничего не успела, а я уже поняла: она без Мити, решающий вечер ничего не решил. И мои губы чуть не сложились автоматически в улыбку, поползли уже вверх, и их пришлось силой возвращать.
– Привет, Мариванна, – сказала я этими самыми губами. – Как дела?
– Ничего хорошего, – заплакала она и опустила голову, как первоклассница, которую отругали
