13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина
Я торопливо пригласила её внутрь, усадила на свою кровать, предложила чаю, и кофе, и алейникового мёда, и дагировского варенья, и последнюю конфету «Цитрон». Ухаживала за гостьей, а сама пыталась придавить в душонке своей подлой радость и любопытство: ну что, не вышло с Митей? Рассказывай, я послушаю…
Голубушкина и рассказала – быстро, скупо, без подробностей. Сходили на концерт, потом он проводил до дверей ДАСа, постояли-пообщались, она спросила, поднимется ли, он ответил, что нет, пора домой. И пошёл домой.
– Понимаешь, там очевидно было, – вцепившись в свои коленки, продолжала Мариванна. – Я, дура, ещё в метро сказала, что в комнате никого нет. И он это очень явно проигнорировал… Блин, почему-у-у…
Губы её скривились, нос резко покраснел и увеличился в размере, на светлых ресницах висели слезы, как роса на паутинке. Тут вся моя злая радость испарилась, будто не было её. Остались лишь сочувствие, боль за подругу, жалость к этому большому носу и кривеньким губам, к мокрым ресницам, к побелевшим коленкам. Не такая наша Мариванна, не жалкая, не опухшая, не беспомощная и точно не дура. Она красивая, и добрая, и щедрая, и умная и верит в чудеса и настоящую любовь. Верит – значит получит. Очень их заслуживает, как никто. Уж куда сильнее, чем я.
Мне в тот момент очень была нужна Алейник: та умеет говорить нужные слова и шутить необидно, так что человек сам начинал сквозь слезы смеяться. Её заразительная витальность и врождённая мудрость ох как пригодились бы. Но Алейник не было, пришлось справляться самой. Я говорила Голубушкиной, что она не дура, а дурак как раз Митя (прости, Митя), и что мужики вообще ничего не понимают (простите, мужики), и что всё ещё обязательно наладится. Мне хотелось, чтобы наладилось срочно: ради Голубушкиной и ради меня самой. Надо было скорее закрасить старую картинку новой – чтобы поверх моей позорной реакции легло что-то красивое и правильное. Я изо всех сил мечтала утешить Мариванну.
Она пока не очень утешалась. Вздыхала горестно, кусала идеальной формы ноготь на большом пальце, вспоминала детство:
– У нас же маленькая военная часть. Люди меняются постоянно. Папа долго там прослужил и пара его друзей тоже, а остальные… Только мне какой мальчик понравится, только что-то намечаться начнёт, зарождаться – и всё, семья его уехала, перевели их, конец… Никакого продолжения. Я правда думала, с Митей что-то получится. Он в этом плане меня понимал: тоже мотался по всей стране с отцом, зацепиться нигде не успевал, отношения завести. Тоже всегда один. Вроде как мы друг другу подходили, правда? Но он не обязан, конечно…
Я сидела, слушала и отчаянно искала выход. Вернуть всех военных мальчиков в Мурманскую область – не вариант. Догнать Митю и объяснить, что он таки Голубушкиной обязан – тоже сомнительное решение. Найти Мариванне нового парня прямо сейчас… Пожалуй, идея. Кто у нас свободен? Храбрых, Удалых, Дагиров, Игорь Тэн с шестого этажа, он в шахматы хорошо играет.
– Фросечка, дай соль, – попросила Голубушкина. – Я ещё и на юбку чем-то ляпнула, балда. Хотя лучше, наверно, сбегаю застираю сразу!
Мариванна резко встала, пошла в ванную. Я стала запоздало крутиться на месте: искать соль. Где у нас соль? А, соль у нас у Дагирова. Вся.
Тут у меня случилось озарение, почти детективное. Я вспомнила, как Дагиров приходил якобы за солью и интересовался, вернулась ли Маша. Маша. И как он не пошёл на концерт, чтоб не мешать им с Митей, а сам печально смотрел себе в шлёпанцы. И коньяк он из Дагестана привёз ей, а не нам всем – Голубушкина обмолвилась разок, что мечтает попробовать. И вообще… Нет, больше никаких «вообще» не нашлось, если честно. Но мне и имеющегося материала хватало.
Мариванна вернулась из ванной с мокром пятном на юбке и мокрыми же глазами. Не только стирала, но и плакала – совмещала.
– Слушай, – нарочито скучным голосом произнесла я, еле сдерживая торжество. – А ты знаешь, что нравишься Дагирову?
– М? – Мариванна моргнула. – Правда?
И тогда я впервые в жизни увидела, как у человека на глазах за секунду высыхают слезы.
Две недели спустя в комнате 707 праздновали мой день рождения, 18 лет. Была вся двести вторая группа, плюс Мишленов Гена, плюс Светкин Никон, плюс соседка Валя с Кириллом, которых опять некуда было девать, и ещё какие-то приблудные люди из ДАСа. Дима Дагиров сиял, как дагестанский клинок, и так же крепко, как рукоять кинжала, сжимал руку счастливой Мариванны. Бестужев по секрету сказал мне, что Дагиров, во всём старомодный, спрашивал у друга Мити разрешения, можно ли встречаться с Голубушкиной. Митя удивился, но разрешил, ко всеобщей радости.
Сам Бестужев тоже был доволен: после вечеринки мы с ним собирались в Фили, на квартиру к его родственнице, для следующего этапа празднования. Он там всё подготовил и даже планировал доставить меня к ложу на такси.
Когда последние гости разошлись, Бестужев ушёл к себе за рюкзаком, а я направилась в ванную, чтобы переодеться в приличествующее случаю бельё – новый однотонный комплект. В голове почему-то играла не романтичная мелодия со вздохами, завываниями и интимным шёпотом, а песня из фильма «Иван Васильевич меняет профессию» – про то, как Маруся от счастья слезы льёт и кап-кап-кап.
Комплект был взрослого бордового цвета, синтетический, с колючими кружевами. Его хотелось снять поскорее – но не по той причине, о которой, наверно, мечтал Бестужев. Везде давило и натирало, а поролон под кружевом при нажатии выдыхал задумчивое «пф-ф-ф».
Впрочем, моё настроение в тот исторический момент было скорее приподнятым («Как гусли, душа её поёт», ага). Никаких слез на копье, никаких кап-кап-кап. Решилась. Выросла. Достигла совершеннолетия и пойду теперь достигну чего-нибудь ещё. «Иван Васильевич меняет профессию, Ефросинья Александровна меняет исподнее», – пробормотала я себе под нос. Подтянула лямку на лифчике, распрямила бантик на трусах – он всё время задирался, – надела джинсы со свитером и поехала в Фили.
Радость одиннадцатая
Остров
Как интересно работает память. Одно и то же событие его непосредственные участники запоминают по-разному (а некоторые забывают напрочь). И я сейчас не об интерпретации происходящего, поиске скрытого смысла, трактовке последствий и прочих тонких материях, а о вполне объективных вещах – кто, где, когда, что делали, чем дело кончилось.
Например, я точно помню: в конце второго курса, то есть, получается, в июне 1999 года, мы с двести второй группой ездили на остров в Подмосковье. Добирались
