13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина
Мариванна начала атаку, причём сразу по двум фронтам. Днём она обхаживала объект своей страсти, а вечером убеждала себя (и нас), что ей (и ему) это очень сильно нужно.
– Представляешь, а Митя тоже жил в Мурманской области! – торжествующе объявляла Голубушкина, едва я открывала ей дверь комнаты 707. – Неудивительно, что мы друг друга так хорошо понимаем: он-то тоже знает, что такое полярная ночь…
Или:
– Представляешь, у Мити есть старшая сестра. А у меня старший брат. Младшие дети оба, любимчики. Это, конечно, объединяет.
Или:
– Представляешь, Митя так любит музыку! Я тоже очень люблю музыку, без неё прямо не могу. И это у меня с детства так, как и у него. Я слушала папины пластинки, а он – папины кассеты… Фрось, помнишь, я в Новый год играла на гитаре? Он слушал с интересом, да?
Мне хотелось возражать и возражать: в Мурманской области Митя прожил всего полгода, причём полярным днём, потом отца перевели. С сестрой у них отношения сложные, и младшие дети не всегда любимые (спроси Яну Яцкевич). Вы слушаете разную музыку. А когда ты играла в Новый год на гитаре, он вообще ушёл, потому что не любит бардов. Ну или потому что Бестужев на мне повис… И я всё это знаю, а ты нет!
Но я не возражала, конечно. Не чувствовала за собой такого права. После того Нового года мы с Митей общались почти как раньше, только вот очень огромным было это «почти». Он по-прежнему приходил к нам в Вознесенский, рассказывал о новых альбомах и синглах, спрашивал моего мнения, помогал с техникой, если надо – картошку жарил. Но на кровать к батарее со мной не садился – брал табурет, ставил рядом. Вот тебе и почти…
Сама я уже 1 января попыталась убедить себя, что тот карма-танец под Radiohead мне просто показался. То есть он был, но ничего не значил. Наваждение такое, морок, мираж. Эффект праздника вдали от дома. Мы же не сказали ничего друг другу, всё происходило в воображении. Вот Бестужев – тот был реальным. Из плоти, крови, громкого голоса и отчётливых желаний.
Даже за плеер и альбом я поблагодарила Митю буднично, во время сессии, перед экзаменом по зарубежке. Как человека, который, в отличие от меня, работает и может дарить друзьям серьёзные подарки. Сказала, что на альбоме мне больше всего понравилась песня No Surprises, а не Karma Police. Потом думала: зачем соврала?..
Я умею быть убедительной, когда убеждать надо себя. Решила, что «показалось», с этим решением и жила. Пока Голубушкина не начала операцию «Митя хороший».
Теперь мы с Алейник, то вместе, то врозь, каждый день слушали о его невероятных качествах и о том, что он просто создан для нашей Мариванны. Алейник реагировала спокойно. Иногда шутила, иногда поддакивала, иногда мягко спускала Голубушкину с небес на землю. Я делала то же, но с показным рвением, за которое себя презирала. Очень хотела поддержать подругу, которую поддерживать на самом деле не хотела, и потому шутила несмешно, поддакивала многословно, возражала, наоборот, сухо и беспомощно…
Однажды Мариванна, вдоволь наговорившись о Мите, ушла к себе, а я стала собирать со стола чайные чашки и вдруг выдала голубушкинским голосом, утрированно тонким:
– Представляешь, а Митя тоже чай заваривает кипятком! Это потому, что в полярную ночь холодно! И чашку берет правой рукой, потому что правша, как я! Это, конечно, объединяет…
Алейник посмотрела на меня с кровати в упор и сказала серьёзно:
– Тебе не идёт, Фрось. Не стоит.
И я замолчала. Даже так: заткнулась. В первую секунду очень сильно обиделась на Алейник, а во вторую поняла, что она права. Щёки горели потом полночи, и мне хотелось сбегать к Голубушкиной в комнату напротив, попросить прощения.
После того как Алейник меня осадила, я, как водится, успокоилась. Любит моя подруга моего друга – и прекрасно. Считает, что он подходит ей по гороскопу и соционике (она бегло изучила обе «науки»), – пусть. Выдумывает поводы с ним встретиться – её право. Флиртует слишком ретиво и тяжеловесно, на мой вкус, – так то на мой. Я вообще флиртовать не умею. А главное, у меня Бестужев есть. И ноябрь на носу.
Иногда опыты над Митей проводились прямо при мне, но я и это сносила почти равнодушно. Однажды Мариванна позвала его в свою комнату, потому что там сломалась лампа (которая никогда и не работала). Митя пришёл, лампа загорелась, Голубушкина созвала пол-общаги любоваться и стала петь ему дифирамбы на весь корпус ДАСа:
– Какой ты молодец, Митенька! Просто спаситель! Да тебе надо памятник поставить!
– Ну, для этого меня сначала придётся убить, – ответил он без улыбки, а Мариванна захохотала уже на два корпуса.
В следующий раз я наткнулась на эту пару в шесть тридцать утра в дасовском коридоре. Шла отдавать книжку Аврелия Августина, взятую на ночь, однокурснице из комнаты 702 (есть у общежития и преимущества). Митя тащил две огромные сумки, Голубушкина подпрыгивала рядом.
– Фросечка, приве-е-т! – обрадовалась Мариванна. – А Митя ездил со мной посылку от родителей встречать. Поезд «Арктика» теперь в три часа ночи приходит, ужас. Что бы я без тебя делала, Митенька!
Без Митеньки она бы поехала с Дагировым или Бестужевым, как ездила до этого сто раз. Но я вежливо восхитилась и пошла дальше с Августином. А Голубушкина принялась уговаривать своего рыцаря зайти на чай и бутерброды с мурманской рыбой из банки. Я вдруг заметила, какая она (не рыба, а Мариванна) красивая и нарядная: эти бесконечные ноги под короткой юбкой-резинкой, и кожа нежная, молочная, и обтягивающая кофточка на тон темнее, и руки с длинными ровными пальцами, и глаза яркие, как первый полноценный весенний день, хотя на дворе уверенная осень, и волосы летят облаком…
Я не думала, что у Голубушкиной получится завоевать Митино сердце. Я знала, что получится.
В середине октября Алейник нашла нам – себе и мне – работу. Пока не в газете или журнале, а в научной библиотеке на «Профсоюзной». Одну из начальственных должностей там занимала мама Ермолаева, Ольга Витальевна, чудесная уютная женщина. Она и поспособствовала нашему трудоустройству. Работа была несложная – поддерживать порядок в картотеке, консультировать посетителей, в основном пожилых «научных» дядь,
