13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина
Вот странно, вроде бы не из Версаля приехала, а такая реакция. Вообще, я невзлюбила ДАС, ещё когда там не жила. На первом курсе мы с Алейник иногда приезжали в гости к Голубушкиной, Бестужеву и Дагирову, ходили в местный видеозал, смотрели кино. Было в целом весело, но я всегда фоном радовалась, что потом можно вернуться домой, в Вознесенский. А теперь такой опции не осталось… Обо всём этом я и горевала на крикливой продавленной кровати в комнате 707, стараясь не думать, чем пахнет ватный матрас, залёгший между пружинами и мною.
– Ничего, Фрось, – подала сонный голос Алейник с кровати напротив. – Найдём работу и свалим отсюда. Это ненадолго.
В общежитии мы, однако, задержались. И – в основном, конечно, усилиями и жизнелюбием Алейник – прижились. Отделили нашу половину комнаты от Валиной половины шторкой из покрывала. У окна устроили гостиную (стол, стулья; пустая кровать «мёртвой души» четверокурсницы Шутовой, превращённая в диван; Георгиев магнитофон), у стены – спальную зону. Нашли где-то приличное зеркало, в котором себе нравились. Купили на восьмом этаже за бесценок двухконфорочную электроплитку. Починили дверцу хлипкого шкафа. Очень много раз вымыли ванную. Научились игнорировать любовь одухотворённой соседки Вали к джазу – утомительному такому, в котором кто-то будто долго падает с лестницы, – и ароматическим палочкам. Её любовь к бойфренду Кириллу принять было сложнее: парень периодически оставался ночевать, так что Валя с нами общалась буквально из-под Кирилла, а с ним – фразами типа «Кирочка, объясни, почему ты чувствуешь себя пустым?» и иногда, под настроение, цитатами из Бродского.
Как-то ночью Алейник, поворочавшись как следует в постели под Вале-Кирилловы любовные игры, крикнула на ту половину:
– Продолжайте, пожалуйста, держите ритм, я только так и засыпаю.
Валины пружины резко перестали скрипеть, и мы услышали отчаянный шёпот «пустого» Кирочки: «Я же говорил, слышно всё, да убери ты локоть, больно же!»
К нам тоже ходили гости. Мариванна Голубушкина жила напротив, в 705-й, Бестужев с Дагировым – этажом выше, в 828-й, примкнувший Ермолаев – по-прежнему у себя дома, но примыкал, то есть заявлялся в ДАС, с такой регулярностью, что охранники помнили его лицо и почти не спрашивали пропуск. АБВГДЕйка снова выступала полным составом.
Мы и сами ходили в гости – причём куда чаще, чем раньше: двести вторая активно приглашала. На первом курсе большинство тусовок происходило в Вознесенском, теперь же светская жизнь стала разнообразной. За первые две недели сентября я побывала у Яны Яцкевич на «Сходненской», у Стаса на «Планерной», у Мишлен на «Динамо», у Ермолаева в Черёмушках и у Светки Прониной в Крылатском – причём, внимание, в квартире её мужа!
Светка вышла замуж в августе (как и обещала, первой из нас). На свадьбу никого из группы не звала, кроме Мишлен, но теперь показывала фотографии и предъявляла супруга с гордостью. Звали его Никон, он был бородат, с косой до пояса и водил «мерседес». В квартире, которую его родители выделили молодожёнам, сами скромно оставшись жить на Полянке, было три этажа! Ну как этажа – уровня: из прихожей в кухню и гостиную и из кухни в спальню поднимались по ступенькам. Экспериментальный Чазовский дом, он же Дом кардиологов, скорее напоминал дом отдыха: входишь в подъезд и оказываешься в огромном холле с цветами. И это, и три уровня нас сильно впечатлили, Пронина была довольна. Муж её учился где-то на экономиста, но пробовал себя в фотографии и дизайне. Фотографировал Никон, как ни иронично, «Кэноном» и в основном Светку, дизайны рисовал на первом «Аймаке», полупрозрачном и оранжевом (тоже впечатляло, чего уж). Сосредоточившись, жевал кончик косы. Но в целом был парнем дружелюбным, неглупым и быстро влился в компанию. Вот только его отчего-то недолюбливала Светкина лучшая подруга Мишлен. Не то чтобы критиковала вслух или тем более грубила – боже упаси, – но относилась с едва уловимой прохладцей. И когда он говорил, смотрела не моргая и терпела. Для Лены это было настолько нехарактерно, что Алейник однажды устроила ей допрос на лоджии:
– Мишлен, скажи, что не так с Никоном?
– А что не так с Никоном? – повторила Лена чуть высокомерно, и это тоже для неё абсолютно нетипично.
– Ты его не любишь! – припечатала Алейник.
– Ну, его любит Света. – Мишлен чуть недовольно дёрнула плечом. – Этого вроде бы достаточно.
– Может быть, нам надо что-то знать? – не унималась Таська.
– Пока нет, – сказала Лена, внучка дипломата. Не задалось у Алейник журналистское расследование.
Вскоре, уже на журфаке, я случайно узнала часть чужой тайны. Сидела рядом со Светкой на лекции по русской журналистике, не расслышала что-то там про Карамзина, автоматически заглянула в её тетрадь, а Пронина вместо конспекта писала записку – видимо, Лене. Я увидела: «Вчера заперся в спальне и не открывал 4 часа!! Я билась в дверь и рыдала, боялась, что он опять…» Светка резко, испуганно прикрыла рукой написанное, я же переспросила её про Карамзина и никому, даже Алейник, ничего потом не сказала.
Вообще, мне тогда везло на семейные тайны. Например, к Яне Яцкевич я приезжала одна, познакомилась за чаем с её родителями, больше похожими на бабушку с дедушкой, и узнала, что Янин брат Коля «доверился не тем людям» и потерял огромную сумму денег. Зачем мне это сообщили, не знаю – наверное, просто говорили автоматически о том, что на сердце. Я сочувственно покачала головой, не понимая, что ответить. Янка же произнесла быстро «Спасибо, мам», отодвинула чашку, увела меня в свою комнату и там вдруг взорвалась:
– Не тем людям Коля доверился! Да он всегда не тем людям доверяется! И не те препараты принимает! И не в том состоянии за руль садится! Ему тридцать шесть лет! Колясик
