13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина
Тут радостно скачущее человеческое стадо стало распадаться на молекулы – так обычно бывает, когда включают медленную песню после быстрой. Я сначала заметила это: людей, которые разбиваются по парам или отходят с независимым видом стоять к стене, – а потом только услышала музыку. Незнакомую и оглушающе волшебную. Отчаянный, нервный гитарный бой, за ним очень характерный высокий голос. Пел он вроде бы о карме. А ко мне, легко перескочив через ряд стульев, шёл Митя.
Приблизился, протянул руку ладонью вверх. Я на мгновение замешкалась, не поняла, что от меня требуется, и прочитала в его глазах сомнение, даже испуг: не хочет, мол, Фрося танцевать, отказывает? А, танцевать. Да. Медленный танец. Так делают люди. Обычно не я, другие, но надо тоже попробовать.
Я поспешно встала с подоконника и взяла Митю за руку. Он повёл меня через весь зал, долго вёл. Пока мы шли, я боялась, что не смогу, не справлюсь – не умею танцевать, не умею трогать мужчин, не знаю, куда девать руки, а куда голову.
Но через секунду уже справлялась и могла. Получалось само собой, как после долгих репетиций. Или лучше сказать – как по наитию, по врождённому умению?
Митя просто обнял меня, а я обняла в ответ, сомкнула руки за его шеей. Нащупала звенья серебряной цепочки, провела по ним пальцем, и тогда он прижал меня к себе крепче, так, что я упёрлась щекой в ткань его футболки между плечом и ключицей. Стало очень спокойно. Футболка пахла домом – не моим, в Туле, а вообще. Музыка продолжалась. Митины руки держали меня, как драгоценность. Я вздохнула, потёрлась лбом о его подбородок. Обняла бы сильнее, но уже некуда было. Услышала очень тихое, хриплое: «Фрося…»
А песня про карму, оказывается, закончилась. Но мы ещё так постояли с минуту, без музыки, окружённые одногруппниками.
Никто никого тогда не поцеловал. Не признался в любви или симпатии. Не предложил встречаться, быть вместе во веки веков, строить здоровые отношения, воспитывать морских свинок и фиолетовых ежей. Ничего, кроме еле слышного «Фрося», Митя сказать не успел.
Но успел подарить мне огромную радость. Я стояла там, защищённая его объятиями, как заклинанием. Дышала футболкой. Удивлялась, насколько его кожа темнее моей, хотя он не южанин вовсе. Вспоминала, что у меня, оказывается, синие глаза. Тёмный кобальт. Почему я этого раньше не знала? Серые и серые. Да я много чего раньше не знала – дружила с Митей, музыку обсуждала, сидела плечом к плечу и не догадывалась, что на его плече моей щеке так удобно.
Хрупкое это было ощущение и прекрасное в своей хрупкости: что-то почти случилось, но ещё не случилось, и ничего, что не случилось, – подождём, всё будет, только не спугни…
Где-то грохнула дверь. Вокруг зашевелилась, забурлила жизнь – целую минуту всё молчало из уважения и деликатности, сколько ж можно.
– Старый год ушёл, не дождавшись нас! – объявила Светка Пронина. – Давайте догонять!
– Давайте догоняться, – поправила Алейник. – Мальчики, чего стоим? Шампанское открывайте. Ермолаев, горе моё, оставь колбасу в покое, вы скоро увидитесь…
– Ста-а-сик! – звала в меру протрезвевшая Яна Яцкевич. – Я с тобой хочу сидеть, подвиньтесь все. Свет, убери ноги свои.
– Ну какие удобные тапочки! – благодарила Голубушкина Лену. – Как босиком!
Мы с Митей постояли ещё пару секунд, пока не заметили Дагирова, который мялся рядом, изнывая от желания спросить у нас что-то крайне важное:
– Ну?! Ну что?
– Что? – тупо переспросила я.
– Как тебе Radiohead-то, Фрось? – Дагиров кивнул в сторону музыкального центра. – Это их новый альбом. Крутой, да?
Дагиров сиял гордостью – как будто лично изобрёл группу Radiohead, написал всю их музыку и слепил Тома Йорка вместе с Джонни Гринвудом из хлебного мякиша. Хотя я была уверена, что песню про карму поставил Митя, причём для меня.
– Крутой, – ответила я про альбом.
– Вот! – обрадовался Дагиров и повернулся к Мите: – Теперь ты признаёшь, что англичане в музыке лучше американцев?
Мите пришлось ответить, затем нам троим пришлось-таки сесть за стол, потому что раздалось несколько залпов: Храбрых и Удалых салютовали убегающему 1997 году «Советским» полусладким.
А вскоре за 1998-м явился Бестужев.
Это последнее, что я запомнила из того празднования.
Двойные двери в большую детсадовскую комнату распахнулись, на пороге стоял очень довольный Бестужев в голубой дутой куртке. У него был вид победителя. И красное лицо. И новая, очень короткая стрижка – такая, что голова казалась меньше.
– Хэ-э-э-лоу! – Бестужев поприветствовал всех нас в разухабистой манере, которая мне не нравилась и в которой он обычно общался со мной в электричке до Подольска, когда рассказывал о пьяных приключениях с серпуховскими пацанами.
Бестужеву все обрадовались, особенно Светка Пронина. Она повисла на нём и стала кокетливо ругаться: мол, бросил друзей и даже подруг, как не стыдно. Он отшучивался, утверждал, что ради нас «с родаками» почти не пил, старался. Судя по красному лицу и преувеличенной весёлости – старался плохо.
Кто-то сунул Бестужеву стаканчик с шампанским, он потребовал водки, но шампанское выпил. И сразу целеустремлённо пошёл ко мне. Пока шёл, лицо его менялось, становилось таким, каким обычно бывает после Подольска, – довольно приятным в общем-то.
– Ну привет, – сказал Бестужев и взял меня двумя руками за плечи, как будто я шатающаяся статуя.
– Да, – сказала я, имея в виду «привет».
– Да? – подмигнул он мне. – Ты ж моя умничка. Моя, да?
И (не подберу другого слова) с размаху поцеловал меня. А пока я пыталась осознать, почему на губах так мокро и какого чёрта я, дура, забыла простое слово «привет», Бестужев громогласно возвестил:
– Граждане встречающие, у нас с Ефросиньей Василевой объявление. Ефросинья Василева только что согласилась стать моей девушкой! Да, Фроськин?
Вокруг были наши друзья, много. Они стояли, очень плотные и осязаемые, и всё слышали. И смотрели.
Что я могла? Отыграть назад? Отшатнуться? Пролепетать, что меня неправильно поняли? Перевести всё в шутку? А как Бестужев потом будет жить, с его довольным лицом на жалкой маленькой голове…
И я опять выдавила: «Да». Очень-очень тихо, и гласный звук получился скорее «э», чем «а». Наверное, будь мы в загсе, такой ответ невесты не приняли бы.
Но Бестужев принял. Опять накрыл мои губы влажным поцелуем, с полным правом опустил тяжёлую, как коряга, руку мне на плечо и тут же зацепился часами за цепочку с крестиком.
Я почувствовала, что
