13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина
Митя тоже носил под майкой цепочку, но без крестика. Я тогда это заметила и спросила, откуда она у него, и тут же пожалела: вдруг скажет, девушка подарила. «Мама подарила», – ответил он. «Так у тебя есть мама! Ничего себе!» – объявила я не слишком вежливо. До сих пор мы слышали только про его папу-геолога да морского свина Йосю и думали, этим состав семьи Завадских исчерпывается. Митя упомянул маму, старшую сестру и Ярославль: оказывается, они там живут. Даже недалеко от Москвы…
– Подожди, значит, сестра живёт с мамой в Ярославле, а ты с папой во всех остальных городах? – удивилась я.
– Ну да, – улыбнулся он. – Так получилось.
– Как это – получилось? – допытывалась я. – Родители при разводе поделили детей пополам и… по полам? Мальчики к мальчикам, девочки к девочкам?
– Развода не было. Просто папа приехал однажды из экспедиции и забрал меня с собой.
– То есть? А мама не возражала? Сколько тебе было лет?
– Шесть. А мама была… не очень в состоянии возражать.
Я всё ещё не понимала. И Митя рассказал, что его мама тогда прилично выпивала. Отец об этом знал, однако надеялся обойтись увещеваниями и частыми экспедициями. Но мама периодически забывала забрать сына из детского сада (о чём папе с радостью докладывали соседи), а тогда, под Новый год, забыла его… на балконе.
– Папа приехал сюрпризом. Мама спит на диване, сестры нет дома, и меня что-то нигде не видно. Я тогда провинился, мама меня наказала – выгнала на балкон, закрыла там. И уснула.
– Господи…
– Да ладно, не умер же я. Видишь, живой. Сидел там тихо.
– Ну да, на морозе сидят тихо, теряют сознание потому что…
– Я не терял. Просто молчал.
– Почему? Мог бы маму дозваться. Или соседям на улицу покричать…
– Не хотел, чтобы маму ругали.
Я потрясённо покачала головой и спросила, чем же он, шестилетний, тогда провинился. Оказалось – съел конфету с ликёром, такую, в виде бутылочки. Напрашивалась шутка вроде «Все бутылочки в доме должны быть мамиными», но шутить я не стала. Рассказала Мите собственную историю про конфеты и логику:
– Дело было в первом классе. Нас недавно торжественно приняли в октябрята, и «честное октябрятское» очень многое значило. Типа, если уж дал слово, держи, иначе звёздочку снимут и большой тебе позор. А дома в шкафу лежали конфеты – шоколадные, без ликёра, с тёмной начинкой, то есть самые вкусные. Бабушка привезла из Москвы и оставила до Нового года. Строго до Нового года, ты понимаешь! И новых конфет было взять неоткуда. Ну, я пришла как-то из школы, дома суп, а хочется, наоборот, шоколада. Я посидела-посидела и произнесла загробным голосом: «Честное октябрятское, сейчас я съем конфету!» – и понеслась к шкафу. Развернула одну, сунула в рот, тут же разворачиваю другую и бормочу: «Фесное оксябъятское, фъем ифё одну». И так, в общем, почти целый пакет и слопала, как честный человек и октябрёнок. Осталось четыре штуки. Маме, папе, бабушке и мне…
– Опять же честно. И благородно, – оценил Митя.
– Ага. И я думала, никто не заметит, фантиками всё обложила для маскировки. Но, к сожалению, мама заметила. Я рыдала и объясняла про честное октябрятское. Она тогда сорвала с моего школьного фартука звёздочку и растоптала её, прямо там, у шкафа. Звёздочку очень жалко было, она была такая модная, пластмассовая, с фотографией маленького Ленина… Потом я до самых пионеров ходила с обычной металлической, с противным жёлтым Ильичом. Но зато из октябрят не выгнали, хотя мама обещала сдать меня вожатым.
Митя подумал, подвинулся чуть ближе, произнёс:
– Кажется, у меня где-то валяется такая звёздочка, с фотографией. Правда, я пытался туда вставить фото Джима Моррисона вместо Ленина. Поищу.
– Это не обязательно, – сказала я весело. – Хотя на Моррисона посмотрела бы, конечно. Я к тому, что с конфетами в советском детстве всё было непросто. И с мамами тоже. Сейчас у вас нормальные отношения? Раз цепочки дарит. И она… прости, не пьёт?
– Нет, – усмехнулся Митя. – Категорически не пьёт и страшно осуждает тех, кто употребляет алкоголь. Говорит, не понимает, как можно.
– И правда!
– Мама теперь у нас адвентистка седьмого дня. Кажется, первая в Ярославле. Цепочку подарила на собственные новые крестины.
– Очень увлечённый человек.
– Ты правильно уловила главную мамину черту, – согласился Митя.
– А сестра?
– Сестра тоже не пьёт – не потому, что адвентистка, а потому, что спортсменка, лыжница. Со мной в вялотекущей ссоре много лет.
– Потому что ты… пьёшь? Хотя ты очень мало пьёшь. Может, потому, что плохо катаешься на лыжах?
– Потому что я уехал тогда с отцом. Сестра считает, надо было остаться с ней и мамой, не бросать их, быть при них мужчиной и защитником.
– В шесть лет с балкона защищать, ага. А сама сестра с отцом ехать не захотела? Или он не звал?
– Звал, но ей было четырнадцать, у неё были лыжи, тренер и первая серьёзная любовь к другому лыжнику. Она тоже очень увлечённая, в маму.
– Ясно. – Я отважилась и тоже поправила его цепочку, хотя поправлять там было нечего. – Семья… Могу тебе ответить мачехой Зоей, сводной сестрой Ангелиной, гражданским отчимом Георгием и дедушкой Мишей, который платит мне за уборку своей квартиры. Надо в следующий раз поменять все его фото в рамках на Джима Моррисона…
– Неплохо, – кивнул Митя. – Кажется, и тебе, и мне будет о чем поговорить с психоаналитиками. «Дмитрий, с кем-то из семьи у вас были здоровые отношения? – Дайте подумать, пожалуй, с морской свиньёй».
– Ну, такая карма, – произнесла я красивое, недавно почерпнутое из книги слово. – Не каждому повезло быть частью дружного клана Бестужевых!
Упоминание Бестужева тут же показалось мне лишним, хотя Митя ничего о нашей ситуации не знал (да и я о ней практически забыла). Захотелось срочно сменить тему, но не придумывалось на что.
Митя вскочил вдруг с подоконника, сказал: «Погоди» – и ушёл.
Я как будто осиротела в секунду, остро ощутила рядом пустоту. Сделала глубокий вдох, навела резкость и увидела, что вообще-то
