Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки
На этом приём гостей закончился. Женщины шумно поднялись и, наполнив дом нестройным гомоном, как на ярмарке, вышли на улицу. Каждая попрощалась с Зухрой, все её благодарили. Пожилые женщины с нежностью трепали молодую хозяйку по спине.
Зухра вышла проводить гостей до ворот. Там ещё долго разговаривала с ними. Слушала, как одна свекровь жаловалась на свою сноху; а одна сноха рассказывала, сколько горя терпит из-за свекрови; одна женщина поделилась, что муж совсем не любит её. Всех она выслушала, как умела, отвечала им, давала советы.
В конце концов, женщины разошлись. Уставшая Зухра, радуясь, что освободилась наконец-то от нелёгкого дела, села с родственницами Халима пить чай. Она была счастлива слышать их похвалы:
– Ты говорила очень хорошо, всем понравилось.
Увидев Халима, Зухра легко, как бабочка, полетела к нему навстречу, сияя оттого, что сбросила с себя великий груз. Он заключил её в объятия и, не разнимая рук, узнавал, какое волнение она пережила, как женщины плакали, слушая её. Халим радовался вместе с женой.
В ближайшем будущем никаких великих событий не предвиделось. Жизнь вошла в свою обычную колею и потекла спокойно, безмятежно.
38
Зухра каждый день встаёт рано, когда её муж-мулла уходит в мечеть, доит корову и с соседкой отправляет её в луга, потом ставит самовар и ждёт муллу к чаю; иногда, истопив слегка печь, готовит к его возвращению блины или что-нибудь подобное. Бывает, что вместе с муллой они садятся в повозку мужика, который приехал пригласить их к какому-нибудь баю из его махалли на завтрак. Там, попив чаю с пшёнными блинами и кабартмой (лепёшками), они, помывшись в бане, а заодно и пообедав, к полудню возвращаются домой. А когда не нужно ни к кому идти, супруги долго сидят у самовара, ведут разговоры о том, что на будущий год надо построить второй дом, обсуждают, где лучше всего поставить баню, и даже спорят по этому поводу. Случается и так: муллы после полуденного намаза отправляются к кому-то на обед, а чуть позже лошадь прибывает и за остазбике. В такие дни в обед они не видятся. Вечером Зухра ждёт своего муллу после ахшама с готовым супом, а если днём обед был обильный, встречает его с кипящим самоваром. Халим сразу же садится пить чай, не снимая чалму и чапан, и рассказывает, кого видел в течение дня, с кем беседовал, сообщает новости. Зухра тоже делится с ним, как провела день. Иногда Зухра, приготовив постель, ждёт своего муллу ко сну, а он приводит после ясту кого-нибудь из прихожан и сидит с гостем у кипящего самовара до полуночи. Изредка случается, что он целый день ходит по домам, обедает, ужинает вне дома, заставляя Зухру с нетерпением ждать его, и, отслужив последний намаз, заходит к кому-нибудь на чай. Бывает, что он возвращается после ясту, неся в руках сахарный ярко-красный внутри арбуз, и они коротают вечер, лакомясь.
Так и катилась череда похожих друг на друга дней. И Халим, и Зухра всё больше и больше привыкали к новой жизни. Зухра помнила уже многих женщин по именам, знала, где живут прихожане побогаче, знала даже имена живущей поблизости детворы.
Зухра не только ходила в гости и занималась домом, она ещё присматривала за птицей. Более двадцати кур, полученных в тот памятный день в подарок, она постоянно пересчитывала и следила за тем, чтобы не разбегались. Хохлаткам, которые имели такую скверную привычку, она связывала шнурком лапки или прилаживала к ним лапти, чтобы не могли далеко уйти; гусей и уток, которые жили у неё под клетью, кормила, ставила им миски с водой.
Халим тоже при случае не забывал попросить едущих на базар купить то пахталку, то горшок, то ведро. А перед тем как приобрести что-нибудь существенное, они советовались и даже спорили иногда, но, в конце концов, сходились на том, что купят вещь того цвета, какой нравился Зухре, и того качества, какого хотел Халим. Получив покупку, они тщательно осматривали её, интересуясь каждой мелочью, обращая внимание на прочность и цвет. Радовались всему – будь то сковородник, блюдо или ложки. Эти вещи им обоим были особенно дороги и выделялись из числа прочей утвари, доставшейся от родителей. Они вызывали у молодой четы какие-то нежные чувства, наполняли жизнь удовольствием и были милы им. Дом обрастал утварью, и они знали каждый предмет в отдельности и все вкупе.
Оставшись дома одна, Зухра часто говорила с вещами. Увидев палас Халима, которым он пользовался ещё в медресе, восклицала:
– О, бедняжка, как же ты запылился. Сейчас, сейчас я вытрясу тебя! – С этими словами она осторожно сворачивала его и, вынеся во двор, вытрясала. Видя, что узоры стали ярче, говорила:
– Вот и хорошо, а то стыдно было смотреть, – и возвращала палас на сундук.
Увидев чашку, ручку которой сломал ребёнок (мать приводила его к остазбике для заговора), она спрашивала:
– Ну что, небось, стыдно тебе среди подружек? Ну, ничего, не горюй! Вот отнесу тебя старушке-соседке, она и склеит, – утешала она чашку.
А уж с гусями да курами разговаривала по-настоящему. Они отвечали ей. Кур она называла именами старух, мальчишек и мужчин своего аула.
– Эй, Галяви, – говорила она, – иди сюда! А ты, Тами, яйцо снесла сегодня? Как поживаешь, старушка Латифа?
Она научила кур приседать, когда приближалась к ним, и ласково гладила их перья. Она не боялась гусака, который, шипя и вытягивая шею, норовил ущипнуть, и гладила его тоже, проводя ладонью по голове и вдоль длинной шеи, мало-помалу приручая задиру.
В дни, когда приходилось подолгу гостить у прихожан, она прибегала к своим курам, гусям, уткам, волнуясь, не случилось ли с ними чего-нибудь, и вся эта братия поднимала базар, встречая её квохтаньем, кряканьем и гоготанием, каждая птица на свой манер спешила выразить Зухре свою радость.
Иногда она заставала Халима сидящим у самовара, который сам же поставил, и пьющим чай с густыми сливками. На вопрос: «Откуда сливки?» Халим плутовато улыбался (даже усы выдавали его обман) и называл женщину, которая, якобы, принесла их. Однако, выйдя в чулан за хлебом или ещё за чем-то, Зухра видела, что один горшок лежит с отбитым краем посреди чулана, и молоко из него пролилось на пол. В прочих горшках кто-то хорошо поработал ложкой, проверяя, собрались ли сливки, а крышки вернуть на место забыл.
– Ах ты обманщик, всё молоко моё перемешал! – восклицала она
