Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки
Постепенно разговоры переключились на будущее. Халим и Зухра мечтали о счастливой совместной жизни, строили радужные планы.
Отец и мать с детства готовили Зухру к роли остазбике, поэтому она умела делать всё – пересказывать содержание книг, знание которых считалось в то время необходимым для верующих, кроить саван и ещё многое другое. Халим видел, что Зухре нечему больше учиться, она – готовая остазбике. Зухра убеждала его, что не сделает ничего, что могло бы повредить ему как мулле, что не оскандалится перед людьми, не справившись с той или иной обязанностью. Халим был спокоен за неё, поняв, что Зухра именно та женщина, какая ему нужна. Он благодарил судьбу за столь бесценный подарок.
Зухра тоже была бесконечно довольна Халимом. Её собственные познания и жизненный опыт были намного беднее, да и воспитание родителей, которые внушали: «Муж – это хозяин твой», – дали свои плоды: она подняла Халима на самый высокий пьедестал, какой только возможен. Зухра стала для него не просто подругой, а женой, служанкой, утешительницей одновременно. Халим в её глазах был так велик, что она готова была молиться на него. Поскольку отношение к мужу было сдобрено чувством большой и чистой любви, возвеличивание его и самоотречение доставляли ей одинаковое наслаждение.
Халим по природе не был суровым человеком, но ему с детства было внушено, что жена должна служить мужу, уважать его и без его разрешения не делать ничего. Об этом и в книгах написано. И как бы нежно ни любил он Зухру, очень скоро привык принимать её ухаживания как должное. И когда она поливала ему из кумгана, держала во время омовений полотенце, стягивала с него ичиги, он чувствовал себя истинным мужчиной, и это доставляло ему удовольствие. Зухра тоже верила, что только та женщина вправе считать себя хорошей женой, которая прислуживает мужу.
Любовь, беседы, милые шалости заполняли дни, а потому молодые не заметили, как пролетела неделя и настал восьмой день. Обоим очень не хотелось разлучаться, но обычай есть обычай – на восьмой день Халиму полагалось уехать. Смирившись с такой необходимостью, оба вдруг поняли, что за эти дни стали дороги друг другу. Оба горевали о том, что завтра останутся одни, не смогут видеть друг друга. Оба были поражены, как быстро пробежала неделя, полная очарования и счастья. Оба сожалели о том, что бессильны что-либо изменить. Зухра знала: не уехать ему нельзя, и всё же просила:
– Не уезжай! Останься!
Халим и сам об этом только и мечтал. Пытался было придумать какой-нибудь повод, который позволил бы ему обойти обычай, но придумать ничего не смог, а стать посмешищем побоялся. Единственно, что он мог сделать для любимой, – это пообещать, что вернётся очень скоро. Прощание было мучительно. Зухра, обхватив Халима, долго не отпускала его, из глаз её лились слёзы, унять которые она была не в силах. Халим и сам едва сдерживался. Он ласково утешал её, говоря:
– Я приеду очень, очень скоро! – и сел в повозку, которая ждала его…
Халиму казалось, что в этом темноватом доме Габдерахим-хазрата он оставляет своё счастье, радость свою – да что там! – половину души своей. Зухра смотрела ему вслед, и ей было невыносимо горько сознавать, что смысл всей её жизни, её радость, всё счастье её молодости уносится от неё в той повозке с колокольчиком на дуге. Днём и ночью они не переставали думать друг о друге, оба жили лишь надеждой и ожиданием скорой встречи.
Как бы долго ни тянулась разлука, день встречи всё же настал. Халим приехал. Они снова с головой окунулись в море радостей и утех молодости. И опять пришла пора расставания. А за разлукой последовала новая встреча. Так, во встречах и разлуках прошёл месяц.
Халим стал готовиться, чтобы перевезти Зухру к себе. Хотя Зухра ещё ни разу в жизни не покидала дом отца, она ни дня не хотела жить в разлуке с Халимом, и сама же торопила свой отъезд.
В доме у Халима работа кипела вовсю. Плотники торопливо стучали молотками, братья и прочие родственники носили доски, кирпичи – помогали строителям. Вот уж малый дом был готов. Халим перенёс в него свои вещи из клети. На полке разместил книги, в шкафу расставил посуду. Палас, привезённый из Казани, расстелил на полу. Малый дом преобразился и стал похож на хорошенькое уютное гнёздышко.
Он получил от Габдерахима-хазрата разрешение забрать махдуму к себе.
Вот и обещанный день настал. В четверг, взяв у местного бая повозку с парой резвых коней, посадив на облучок кучера, Халим отправился за молодой женой.
В доме Габдерахима-хазрата тоже не сидели, сложа руки: Гайникамал-остазбике наготовила много всякого угощения, а хазрат ездил в город и привёз молодым подарки – посуду, самовар, кумган и таз.
В пятницу с утра к Халиму из дома Габдерахима-хазрата отправили телегу, на которую погрузили приданое невесты – сундук, перины, подушки, одеяла, а сзади привязали корову. После пятничного намаза Халим с Зухрой сели в повозку, запряжённую парой коней, а следом за ними на мужицкой лошади поехали хазрат с женой – проводить дочь.
Вначале все эти приготовления смешили Зухру, но когда настало время отъезда, она пригорюнилась: «Неужели я навсегда покидаю родной дом?» – думала она. Если, прощаясь с отцом, она ещё как-то сдерживала себя, то когда мать нежно погладила её по спине, Зухра дала волю слезам. Прощаясь за околицей со старой абыстай и хазратом, Зухра воскликнула в слезах:
– Отец, не забывай поминать нас в своих молитвах!
Глаза хазрата при этих словах увлажнились. По щекам абыстай покатились горошины слёз. Халим добавил:
– Благословите, хазрат! Абыстай, молитесь за нас! – Глаза его при этом также подёрнулись слезой.
Хазрат, воздев руки, стал шептать молитву. Словно вода, прорвавшая запруду, из глаз его хлынули слёзы.
Кони тронулись, зазвенел колокольчик. Осенний ветер, дувший в лицо, высушил слёзы. Солнце, приветливо светившее им, снова вселило в души радость. Вот показался их аул. Сердце Зухры громко застучало, запрыгало в груди, ведь она подъезжала к собственному дому! Пройдя сквозь толпу встречающих тётушек и бабушек, она поднялась на крыльцо дома, в котором ей предстояло провести всю жизнь до последнего часа. В душе всколыхнулось неизведанное доселе сложное чувство – грусть вперемешку с радостью.
Вот из-за занавески Зухра услышала голос брата Халима:
– Тихо! Не шумите!
Все затихли. Халим принялся нараспев читать Коран. Ласкающий слух голос Халима несколько успокоил Зухру. Волнение её постепенно улеглось. На смену пришла надежда. «Всё счастье в
