Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки
Гостей ожидали готовый обед и тщательно прибранная горница. Сундук, как на выставке, был устлан новыми изготовленными руками дочерей хазрата молитвенными ковриками, стены украшены длинными полотенцами с вышитыми красным краями, повсюду были развешаны новые женские камзолы, что говорило о том, что и абыстай, и её дочери догадывались о цели приезда гостей. Рахматулла, главный сват, обвёл коврики, камзолы и полотенца внимательным взглядом. Вещи выглядели нарядными и изящными. А мулла Галим, притворившись, будто он ничего не знает, принялся весело рассказывать о том, как хазрат чуть не уморил их в мечети. Подали еду. Мулла Галим и Рахматулла-абзы принялись за дело с таким усердием, словно были шакирдами, недели три голодавшими перед этим. Суп был так вкусен, без единого изъяна фаршированная курица такая кругленькая да аппетитная, что у Рахматуллы-абзы не должно было оставаться и тени сомнения в ловкости и искусности абыстай. (Ведь о невесте, как известно, судят по матери.)
Обед подошёл к концу. Мулла Галим, видя, что историям Габдерахима-хазрата о его жизни в старом медресе не будет конца, решительно заговорил о цели приезда.
– Мы, хазрат, к вам по делу, – начал он. Похоже, слова его кого-то сильно взволновали, потому что за перегородкой звякнули чулпы. – Так вот, хазрат, приехавший со мной Рахматулла-абзы – старший брат муллы Халима. Я же – друг его. Покойный хазрат лупил нас с ним одной палкой. Слава Аллаху, мулла Халим получил наконец-то указ. Махалля у него не из плохих. Народ махалли построил ему дом, живёт мулла на всём готовом. Так что всё у него есть, хазрат, разве только вот подруги не хватает, достойной стать для махалли остазбике, а для него супругой. Узнав о вашем добром имени и прослышав об особенной домовитости супруги вашей, – при этих словах за стеной снова звякнули монетами чулпы, – решили мы сосватать вашу дочь.
Хазрат слушал молча. В разговор вступил Рахматулла, решив замолвить за брата слово:
– Хазрат, брат мой – учёный человек, живёт совсем один, мать наша померла. Никто о нём слова дурного не скажет…
Сердце остазбике сильно забилось…
Хазрат заговорил так, словно услышанное было для него большой неожиданностью:
– Большое спасибо, мулла Галим. Мы слыхали о большой учёности муллы Халима. Представляем себе также, насколько хорош ваш аул. Да вот только благонравное дитя наше, слава Аллаху, подойдёт ли вам? Мулла Халим в Казани учился, привык, поди, к щегольству. А наше дитя скромное, к щегольству не приучено. Как, впрочем, и мы сами. Мулла Халим многое повидал на свете, подойдёт ли ему наше дитя? Дочь наша к тому же и красотой не блещет. Молодому человеку нужно, чтобы дом и хозяйство присмотрены были. Мать хотя и приучала дочерей к труду, всё же особой ловкости в домашней работе у них нет. Слава Аллаху, грамоте обучены, но сможет ли дочь стать для махалли хорошей остазбике, пересказывать книги? Понравится ли женщинам? Дети-то у нас мягкосердечные.
Речь хазрата была воспринята за перегородкой с явным неудовольствием. Чулпы зазвенели громче прежнего. Рахматулла с Галимом с улыбкой переглянулись. Тут Габдерахим-хазрат спохватился, что высказал не всё, что велено говорить в таких случаях в книге, и добавил:
– Слава Аллаху, мы не нищие, но и богатства у нас нет. Для того, чтобы достойно угощать жениха, возможности нужны. А у нас нет ни лошади, ни тарантаса…
Мулла Галим, боясь, что хазрат в порыве саморазоблачения зайдёт слишком далеко и вконец испортит впечатление, произведённое на Рахматуллу, прервал его:
– Всё это известно, хазрат. О дочерях ваших мы ничего плохого не слышали. Если бы мулла Халим считал их недостойными себя, не прислал бы нас, не стали бы мы беспокоить вас.
За перегородкой чулпы звякнули снова. По этому звуку Галим догадался, что жена хазрата недовольна высказываниями своего благоверного, который, подобно Ходже Насретдину, оговаривает собственную дочь, что сама желает дать сватам ответ. Он сказал:
– Хазрат, мы вовсе не хотим сказать, чтобы вы сегодня же, сейчас же отдали нам дочь, не собираемся увезти её с собой. Мы намерены были, как говорится, лишь замолвить слово. Вы подумайте, посоветуйтесь между собой и примите решение.
Абыстай была безмерно благодарна Галиму за эти умные слова, спасающие дело, которое чуть не загубил хазрат, и дала себе слово, что подарит ему самый большой молитвенный коврик.
– Да, да, вы правы, мулла Галим, – согласился хазрат, – надо послушать, что другие скажут.
Галим, решив закончить на этом разговор, встал и пошёл к двери. Рахматулла-абзы последовал за ним.
Выйдя во двор, Галим сказал:
– Святая душа! Ходжа Насретдин да и только! На собственную дочку поклёп возводит!
– А что, дочка-то, может, и вправду дурнушка? – предположил Рахматулла.
– Дочка – что надо! Моя остазбике видела её, – ответил Галим.
Дочери хазрата, которая слышала весь разговор из чулана, очень не понравилось, как отец оценил её внешность. (Ведь в душе каждая женщина считает себя красавицей, не хуже самой Зулейхи!) И надо же было ляпнуть такое людям, которые приехали сватать девушку (и за кого? – за казанского шакирда!): «Дочь красотой не блещет»! Зухру не могли не задеть несправедливые слова отца. Она злилась на него за то, что он бестолково вёл столь важные для неё переговоры. Девушке стало страшно при мысли, что сваты больше никогда не вернутся. Увидев, что Галим с Рахматуллой уходят, она решила показаться им на глаза, сделав вид, будто встреча произошла случайно. Она не знала, как ещё можно убедить их в том, что она вовсе не дурнушка. Нельзя же допустить, чтобы они уехали с мыслью, что Зухра, дочь хазрата, нехороша собой. Девушка взяла в горсть немного зерна и вышла во двор. Прикинувшись, будто не замечает мужчин, она стала подзывать кур: «Цып-цып-цып!» и бросать им зерно. Галим, а за ним и Рахматулла увидели, что глаза
