Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки
Хотя Габдерахим-хазрат не любил совать нос в дела мулл, живших с ним по соседству, сплетен о них не собирал, не осуждал их жён, жадных до тряпок, всё же никак не мог примириться с поведением Хабиба-муллы, который, забросив свои обязанности служителя веры, ударился в торговлю, считая прихожан своей махалли не в меру прижимистыми. Не нравился ему и Салих-мулла, который, едва прослышав о богатой свадьбе, запрягал лошадь и месяцами рыскал по округе, охотясь за щедрыми подношениями, забыв о своих прихожанах. Габдерахим-хазрат, с уважением относясь к ишанам, верил в их способность творить чудеса, но решительно отказался понять Ахматжана-муллу, который совершал обряды заклинаний и нашёптываний, не гнушаясь жалкими полутора метрами мужицких онучей. Хазрат свято верил, что человек, назвавшийся муллой, обязан заботиться о своей пастве как отец родной, жить её нуждами, бедами, не гоняться за золотым тельцом, а довольствоваться тем, что Аллах послал. Тот из мулл, кто ленится отслужить в мечети все пять намазов, не занимается в медресе с детьми прихожан, не читает по пятницам проповедей, в особенности во время священного рамазана, не призывает людей к добропорядочной жизни в соответствии с законами шариата, не учит воздерживаться от страстей и недозволенных деяний, хорошим имамом считаться не может. Сам он, подобно солдату, без устали и колебаний несёт бремя своих обязанностей.
Каждый день, в любое время года – и зимой, когда ночи так длинны, что от долгого лежания в постели ноет тело, и неумолимо короткими летними ночами, когда только забылся сладким сном, а уж солнце заглядывает в окно, велит вставать, – он, совершив омовение, раньше всех спешит в мечеть, а частенько, когда муэдзин по какой-либо причине прийти не может, сам поднимается на минарет и призывает мусульман к раннему намазу. В одиннадцать часов, будь то летом или зимой, домой не торопится, а беседует с каждым, кто нуждается в его помощи, старательно омывшись перед этим, не забывая в начале, во время и по окончании обряда шептать положенные для каждого из этих эпизодов молитвы. Справившись с омовением, снова молится, читает суру из Корана и, проведя ладонями по лицу, возносит хвалу Аллаху. Затем делает три глотка из носика кумгана, которым только что пользовался при омовении, дабы защитить себя от семидесяти различных хворей. Зимой, когда свершать омовение непросто, он после полуденного приёма пищи чай не пьёт, сохраняя чистоту тела до следующего намаза, и моется лишь перед икенде, после чего снова пораньше идёт в мечеть и первым открывает дверь, славословя Аллаха, что является делом весьма богоугодным. В промежутке между икенде и ахшамом во двор не выходит, не тратит время на праздные разговоры с прихожанами, а в очередной раз возносит Создателю хвалебные молитвы, прилежно твердя зикер – многократное повторение имени Аллаха. Сотворив вечерний намаз ахшам, он дожидается в мечети намаза тоабин. Это время он посвящает беседам с прихожанами, кому-то даёт советы, кого-то корит за то, что плохо живёт с женой, кого-то учит молитвам, способным отвадить от дочери нечистую силу (о недуге девушки ему бывало известно от остазбике после её разговора с женой этого человека). Перед намазом вновь совершает омовение, а после намаза, дочитав суру об имуществе до конца, выходит из мечети, собственноручно погасив огни. Вот так монотонно, словно качающийся маятник часов, проходили его дни, и ничего в этом раз и навсегда установившемся порядке не менялось.
Правда, в последнее время после полуденного намаза он всё чаще стал уходить домой, а зимой после утреннего намаза шёл в медресе, после ясту снова возвращался в медресе, проводил с детьми назидательные беседы и только потом шёл к себе. Дома разговаривал с женой, интересовался, хорошо ли вели себя сыновья, пока его не было дома, занимался с дочерьми грамотой и нашёптывал заклинания над рассолом, оставленным для этого женщиной, у которой захворал ребёнок, а если кому-то из прихожан было плохо, шёл к больному, чтобы почитать над ним суру Ясин. Казалось бы, дел у него набиралось много, но всё это никак не нарушало однообразного течения жизни. Домашние, хозяйственные дела нисколько не отвлекали его от мечети, махалли и медресе. По правде сказать, домом и хозяйством он не занимался вовсе. В самом начале, поселившись в ауле сразу же после медресе, он по молодости ещё как-то интересовался житейскими делами и построил дом (вернее, два дома, поставив один против другого), клеть, сарай. На второй год окружил усадьбу забором, заказал ворота, срубил баню. Хотя с тех пор прошло немало лет, дом и хозяйство всё ещё выглядели вполне сносно и не нуждались в заботе.
Что до работы в поле, на земле, то об этом голова у него не болела, поскольку он всё получал готовым в виде гошера – одной десятой доли урожая прихожан. Тут у него был полный порядок, всё делалось как бы само собой: урожай убирали, снопы вовремя свозили на ток. Положенную ему долю зерна, соломы, мякины крестьяне отдавали одному старику, который и выполнял всю работу. Так что Габдерахиму-хазрату незачем было ходить на ток. Из живности, кроме коровы, водились у него пчёлы и птица. Ухаживать за лошадью было некогда, а потому он и не заводил её. Так что все свои силы хазрат отдавал воспитанию детей. Летом или же ранней весной, когда дни становились длиннее, он выбирал время, чтобы со всей семьёй съездить к родителям жены. В таких случаях лошадь он заимствовал у старосты махалли, или же родственники сами присылали за ними.
У абыстай дни проходили так же, как и у хазрата. ей не нужно было ходить в мечеть, зато она могла больше времени отдавать дому, принимать женщин, которые шли к жене муллы затем, чтобы исцелила заговором или нашёптываниями, дала совет, приняла подаяние по обету. Она сажала их за самовар, который у неё не затухал целыми днями, поила чаем и пила сама.
