Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки
Так ровно, невозмутимо текла их жизнь, наполненная разнообразными делами и заботами, оба были вполне довольны и счастливы. Правда, они не были богаты. Деньги частенько кончались, случалось, что в доме переводились чай и сахар. Но они никогда не голодали, не знали ни в чём нужды. Дверь местной лавки для них никогда не бывала закрыта. Вам могло показаться, что Габдерахим-хазрат только и делал, что ходил на намаз, а жена его беспрестанно возилась с мужицкими жёнами. Это не так. К ним частенько заглядывали и оставались ночевать муллы соседних аулов, порой наезжали сёстры абыстай с кучей ребятишек и гостили по четыре-пять дней. Случалось и так, что у ворот останавливалось сразу несколько повозок. Это муллы, возвращаясь из города с метриками, останавливались у них на ночь. Иногда на день-на два заглядывали странники, неизвестно откуда и куда державшие путь. Короче, народ у них не переводился, дверь всякому была открыта. Гости, довольные вкусной едой, приготовленной Гайникамал-абыстай, посмеивались над чудачеством Габдерахима-хазрата, который, кроме намаза, ни о чём другом думать не мог, и обычно встречал людей такими словами:
– Ты, мулла Фахри, похоже, ещё не творил намаз. А ну-ка, подайте гостю кумган! Вот, омойся, – говорил он и тащил человека в мечеть, не замечая, что гость умирает от жажды, если дело было летом, или окоченел от зимней стужи и мечтает погреться в доме. И всё же гости появлялись часто – и летом, и зимой. Он беседовал с ними о пользе знаний, о том, что наступил Мухаррам – первый месяц мусульманского летоисчисления, выяснял, как они собираются отметить в своём ауле седьмой месяц – Ражаб, ну и, разумеется, ел и пил чай вместе с гостями. Всех без разбору он принимал приветливо и радовался, когда гости покидали его дом довольными, в хорошем расположении духа.
Для Гайникамал-абыстай приезжие вначале также были просто гостями, но по мере взросления дочерей отношение её к некоторым из них стало меняться. Она, хотя и недолюбливала муллу Салиха, который частенько заваливался к ним в гости, и кормила его порой остатками от обеда, теперь стала угощать лучше, сообразив, что тот много ездит, много разговаривает с людьми и может помочь ей пристроить дочерей. А если заезжали муллы, у которых подрастали сыновья, она была к ним особо внимательна и старалась не ударить лицом в грязь. Для них и курицу зафаршировать успевала, и плов к ужину сготовить, утром к чаю подавала и перемячи, и блины из белой муки, а мёд выставляла самый лучший.
Однако Габдерахим-хазрат по-прежнему ко всем гостям относился одинаково, не делал между ними никакого различия. Он не понимал, как за хорошее угощение можно ждать от человека какой-то услуги. Хазрат, разумеется, видел, что дочери взрослеют, но это его почему-то мало тревожило. Казалось, обучив их арабскому языку, насколько сам владеет им, умению вести нравоучительные беседы, прочитав с ними «Хамдебихад», «Икхикаят», «Морадельгарифин», можно считать, что свой отцовский долг он выполнит сполна. А потому и болтливого Салиха-муллу, и молчуна Муртазу-муллу, из которого приходилось тянуть каждое слово, словно во рту он прятал золотой перстень и боялся выронить, он одинаково «потчевал» омовениями и намазами.
Муллу Галима и старшего брата Халима он встретил точно так же. До полудня оставался ещё целый час, а хазрат сразу же после знакомства спросил:
– Вы омовение приняли, мулла Галим?
– Приняли, хазрат, приняли. Ты, как видно, собрался потчевать нас мечетью? Так ведь у нас собственные мечети есть!
Габдерахим-хазрат, пропустив возражение мимо ушей, сказал:
– Да, верно, так уж у нас заведено.
Однако Гайникамал-абыстай, видя, что за гости пожаловали к ним – молодой мулла и брат муллы, только что получившего указ, – смекнула, что эти люди приехали неспроста, и, нарушив обычай мужа, приготовила чай. Габдерахим-хазрат, удивлённый поведением жены, проговорил, глядя на Галима:
– Думаю, мулла Галим, чаем мы займёмся позже.
– До намаза у нас ещё есть время, хазрат, вполне можем сперва порадовать душу чаем. Не зря же абыстай хлопотала над самоваром, – не согласился гость.
Тут абыстай постучала в дверь и что-то шепнула мужу, после чего он сдался и принялся разливать чай, поглядывая на часы с белым циферблатом. Увидев, что хозяин смотрит на часы, мулла Галим сказал:
– Хазрат, мы к намазу готовы, а если тебе нужно помыться, ступай, я займусь чаем вместо тебя.
Воспользовавшись предложением гостя, Габдерахим-хазрат вышел и с удовольствием занялся омовением, в точности соблюдая при этом все правила шариата, шепча все положенные к случаю молитвы.
Галим с Рахматуллой-абзы остались сидеть за самоваром. Абыстай тем временем, полная предчувствий, совершенно потеряв покой, велела зарезать курицу и принялась торопливо фаршировать её. Дочерям она поручила сладкое блюдо – кош-теле, – а сама всё своё умение приложила к тому, чтобы сготовить вкусный ужин.
Управившись со своими делами, Габдерахим-хазрат вернулся и, хотя до азана оставалось ещё целых двадцать минут, заявил:
– А теперь пойдёмте, мулла Галим. Когда вернёмся, снова примемся за чай.
Все трое отправились в мечеть. Габдерахим-хазрат прочёл сунну, потом длинные суры из «Афтияка», а к фарызу, обязательному намазу, добавил ещё несколько коротких сур. Этого ему показалось мало, и он затянул суру «Фатех» и пропел больше половины. Однако и это был ещё не конец. Воздев руки, он зашептал бесконечно длинную молитву, поминая всех усопших родственников – отца, мать, бабушек, а также всех людей, кто оказал помощь мусульманам, предоставил кров бедному страннику, накормил сироту; свидетелей, которые дали правдивые показания на суде; кадия, вынесшего справедливый приговор; воинов, погибших на полях войны; мударрисов, содержащих медресе; бая, сжалившегося над обездоленным сиротой; бедняка, вернувшего баю свой долг; шакирда, заслужившего похвалу своего наставника; учителя медресе за то, что помог шакирду получить знания; женщину, послушную мужу; мужа, который хорошо содержит жену, и ещё многих и многих.
