Ледяное сердце - Стэллиса Трифф
Её рассказ был обрывистым, как будто она перебирала камни и показывала лишь некоторые. Марк слушал, не перебивая. Он слышал за словами боль расставания, тоску по дому, фанатичную преданность делу, ставшему спасением и тюрьмой одновременно. Он видел в этом отражение своей жизни: дворовые драки — подпольные бои; потребность в скорости и свободе — мотоцикл; гараж как крепость.
— Тяжело, — сказал он тихо, не глядя на неё. — Быть далеко. Одной.
Дилара повернула к нему голову. Её взгляд был усталым, но живым.
— Но это был мой выбор. — Она помолчала. — Как у тебя. Выбор драться или ездить на этом. — Она кивнула в окно, где у тротуара стоял Динамит, мокрый, грозный и чуждый этому месту.
Марк удивлённо поднял брови. Она запомнила? Обратила внимание?
— Динамит, — пробормотал он. — Мотоцикл… тоже свобода.
— Динамит? — Лёха вклинился, его голос прозвучал чуть громче, чем нужно. Он чувствовал, как разговор снова ускользает в какое-то непонятное ему русло между Марком и Диларой. — Крутое название! Мощно! Как у тебя, Шторм! — Он попытался вернуть контроль, обращаясь к Диларе: — А у тебя коньки как-нибудь зовут? Или костюмы? У спортсменов же бывают свои приметы, имена для снаряги!
Дилара посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то вроде недоумения или лёгкого раздражения.
— Нет, — ответила она просто. — Это инструменты. Надо уметь работать с любыми. Без сантиментов.
— О, практично! — Лёха засмеялся, но смех получился плоским. — Я вот свою клюшку «Громовержец» зову! С ней мы столько шайб забросили! — Он ожидал реакции, интереса. Но Дилара лишь кивнула вежливо и допила воду.
— Мне пора, — сказала она, вставая. Её движение было резким, вымученным. — Массаж ждёт. Спасибо за компанию и за просмотр.
Лёха вскочил:
— Подожди, Дилара! Я тебя провожу! Или подброшу? Дождь же! — Он снова потянулся к её сумке.
— Нет, — она снова уклонилась, более резко. — Я пешком. Недалеко. И мне надо побыть одной. Перед сеансом. — Её взгляд снова перешёл на Марка. — Марк. Удачи с Динамитом. И держись. — Она повторила свои слова, но на этот раз её взгляд был теплее, почти сочувствующим. Она видела его дискомфорт, его попытки раствориться в стуле. Она узнала в нём родственную душу, загнанную в угол социальной ситуации.
Она кивнула обоим коротко и быстро вышла из кафе, растворившись в серой пелене дождя.
Молчание, повисшее после её ухода, было громче любого крика. Лёха медленно опустился на стул. Его лицо было тёмным. Он смотрел не на Марка, а на столешницу, сжимая в руке салфетку так, что костяшки побелели.
— Держись, — наконец произнёс он, имитируя её тихий голос. Сарказм капал с этого слова, как яд. — Мило. Особенно с твоим синяком. Очень трогательно. — Он поднял взгляд на Марка. В его глазах не было ни братской теплоты, ни привычного азарта. Был только холод и обида.
— Ты ей очень понравился, да? Настоящий мужчина с синяком и рокочущим монстром под окном. Грубый, молчаливый, с душой, полной… Чего там у тебя? Мазута и боли? Идеальный романтический герой для замкнутой балерины на льду.
Марк почувствовал, как по спине пробежал холодок гнева.
— Не начинай, Лёха, — глухо предупредил он. — Я тут ни при чём. Ты сам меня втащил.
— Втащил? — Лёха усмехнулся, резко, беззвучно. — Да, втащил! Чтобы ты был моим другом! Чтобы поддержал! Чтобы помог разговорить её! А ты что? Сидишь, буровишь, как истукан, а потом выдаёшь свои коронные: «тяжело», «одиночество», «держись»! И она на это ведётся. Как на удочку! Она же с тобой говорит! Буквально! Со мной — нет! Со мной она как со стеной! Вежливо, коротко, без интереса! А тебе — «держись»! Два раза!
Он ударил кулаком по столу. Чашки задребезжали. Несколько оставшихся посетителей обернулись.
— Ты ревнуешь? — спросил Марк тихо, но его голос прозвучал как скрежет металла. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Старая рана их братства дала трещину.
— Ревную? — Лёха фыркнул, но в его глазах вспыхнуло что-то дикое. — Да я просто не понимаю! Я — капитан сборной! У меня квартира, машина, поклонницы! Я умею говорить, шутить, ухаживать! Я предлагаю ей всё! А ты? Ты что можешь предложить? Гараж? Подвальные драки? И синяки в придачу? Так почему она смотрит на тебя?!
Последние слова он почти выкрикнул. Боль, унижение, страх потерять то, что он уже считал своим возможным трофеем — всё вырвалось наружу. Он не видел в Марке друга сейчас. Он видел соперника. Неожиданного, непонятного, но от этого ещё более опасного.
Марк медленно поднялся. Он был выше Лёхи, шире в плечах. Его тень накрыла столик. В глазах не было злобы. Была усталость. Глубокая, как пропасть. И разочарование.
— Потому что я не предлагаю ей ничего, Лёха, — сказал он тихо, но так, что каждое слово падало, как камень. — Ничего, кроме правды. Я не умею играть. Не умею «предлагать». Я просто есть. Как Динамит под окном. Громоздкий, неудобный, но настоящий. И она видит это. Видит меня, а не картинку. Не капитана сборной. Не успешного парня из глянца. Просто человека, которому тоже бывает тяжело, который тоже падает и который тоже вынужден вставать.
Он посмотрел на Лёху. На его красивое, искажённое обидой и непониманием лицо. На его дорогую куртку, его укладку, его уверенность, которая сейчас выглядела таким фарсом.
— А тебя, брат, она не видит и, похоже, не хочет видеть. Прости.
Марк развернулся и пошёл к выходу. Он не оглядывался. Он слышал за спиной тяжёлое дыхание Лёхи, сдавленный стук его кулака по столу снова, но это уже не имело значения.
Он вышел на улицу. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь с чем-то горячим и солёным на щеке. Не слёзы. Просто дождь. Он подошёл к Динамиту, сел в седло. Вставил ключ. Повернул. Нажал стартер.
Динамит ожил. Его низкий, недовольный рокот заглушил шум дождя, гул города, крики боли и обиды, оставшиеся в кафе. Шторм выжал сцепление, лязгнул рычагом на первую. Отпустил сцепление, добавил газу.
Мотоцикл рванул с места, шины взметнули фонтаны воды. Марк мчался по мокрому асфальту, не видя дороги. Он видел только льдистые глаза Дилары. Слышал её «Держись» и слышал голос Лёхи: «Почему она смотрит на тебя?!»
Трещина в их братстве была уже не трещиной. Это была пропасть. Глубокая, тёмная, наполненная дождём и болью. И по одну её сторону остался Лёха, красивый, успешный, но вдруг ставший чужим. А по другую — он, Шторм, с его синяками,
