Ледяное сердце - Стэллиса Трифф
Буря не просто набирала силу. Она уже бушевала, ломая всё на своём пути. И имя её было не только Дилара. Теперь это были ещё Марк и Лёха. И то, что когда-то казалось нерушимым, рассыпалось, как лёд под ногами под тяжестью невысказанных правд и прорвавшихся чувств.
Глава 4
Воздух в подвальном зале Колизея был густым и едким. Не роскошь Северной Арны, а рабочая кузница боли. Запах пота, въевшегося в кожу боксёрских мешков, дешёвого дезодоранта, ржавых труб и чего-то сладковато-металлического — крови, отмытой, но не до конца. Свет — пара тусклых ламп под потолком да несколько прожекторов над рингом, отбрасывающих резкие, дрожащие тени. Звуки — глухой стук кулаков о кожу и наполнитель, хриплое дыхание, лязг цепей груш, приглушённые команды тренеров, ритмичный удар скакалки о бетонный пол.
Шторм стоял перед тяжёлой, потрёпанной «грушей-каплей», закреплённой толстыми цепями к потолку. Он был один в своём углу зала. На нём — старые, выцветшие боксёрки, потные шорты, на руках бинты под потрёпанными тренировочными перчатками на шнуровке. Его тело было покрыто блестящей плёнкой пота, мышцы подрагивали от напряжения и вчерашней усталости, которая не ушла даже после беспокойного сна.
Синяк под глазом всё ещё пылал багрово-жёлтым пятном, пульсируя в такт ударам сердца. Но физическая боль была фоном, привычным саундтреком его жизни. Глубже, в грудной клетке, под рёбрами, которые всё ещё ныли после боя с Филиппом, горело другое. Ощущение потери. Предательства? Не Лёхой — тот был искренен в своём эгоизме. Себя. Предательства самого себя, своей простой, понятной жизни. Он впустил хаос.
Щелчок. Первый удар — левый джеб. Несильный, пробный. Груша едва качнулась. Отзвук удара глухо разнёсся по залу.
Её лицо в кафе. Бледное, с тенями под огромными, тёмными глазами. Не красота в общепринятом смысле. Сила. Скульптурность высоких скул, твёрдый подбородок, тонкие, обычно сжатые губы. Лицо воина, временно снявшего шлем. И те глаза… Глубокие, как горные озёра в пасмурный день. В них он видел не свою отражённую грубость, а что-то родственное. Ту же усталость. Ту же упрямую решимость.
Тук-ТУК. Два прямых, правый-левый, чуть сильнее. Груша закачалась сильнее, цепи заскрипели.
Её голос. Тихий, чуть хрипловатый, придававший словам певучую жёсткость. «Держись и вставай». Не пустые слова поддержки. Приказ. Закон выживания, который она знала так же хорошо, как и он. Но её падения были чище — на лёд. Его — в грязь подвалов, в кровь и подлые удары. Она вставала под взглядами тысяч, он — под улюлюканье пьяной толпы. Но суть была одна. Встать.
— Эй, Шторм! Проснись! — Грубый голос Валеры, его тренера, пробился сквозь гул зала. Тот стоял в метре, опираясь на канаты ринга, его лицо, изборождённое морщинами и старыми шрамами, было недовольным. — Ты что, пришёл тут медитировать? Или синяк мозги отшиб? Бей! Как будто это голова того сопляка из Колизея! Или тебе напомнить, как он тебя макухой долбанул?
Марк вздрогнул, как от пощёчины. Гранит. Позорная победа. Он сжал кулаки внутри перчаток, почувствовав, как бинты впиваются в костяшки.
Трах! Правый кросс. Мощный, вложенный в удар вся ярость и стыд. Груша отлетела, цепи взвыли, весь каркас задрожал. Боль рванула от костяшек вверх по руке, отозвавшись эхом в плече. Хорошая боль. Чистая.
Её фигура на тренировке. Чёрный тренировочный костюм, скрывающий хрупкость и стальную силу мышц. Как она разгонялась по льду — не плавно, а яростно, отталкиваясь с такой силой, что лёд крошился под коньком. Прыжок. Не грация балерины, а взрывная мощь снаряда. Высота! Вращение — не плавное кружение, а яростный вихрь, борьба с центробежной силой. И приземление. Твёрдое, чёткое. На одной ноге. Никаких сомнений. Выбор. Её выбор. Падать — вставать. Идти до конца.
Тук-тук-ТАХ! Серия: джеб, хук, апперкот. Груша заходила ходуном. Марк дышал ртом, воздух обжигал лёгкие. Пот заливал глаза.
— Так-то лучше! — крикнул Валера, удовлетворённо. — Теперь чувствую! Злость есть! А то ходил как с похмелья великим постом. Что, Лёха твой, любимый щенок потерялся? Или та фигуристка, на которую ты пялился как баран на новые ворота?
Марк замер на мгновение, груша ударила его в плечо. Он отшатнулся, не от боли, а от неожиданности. Валера видел. Всё видел. Его старые, цепкие глаза мало что упускали.
— Какая фигуристка? — буркнул он, снова нанося удар, чтобы скрыть смущение.
— Ага, какая! — фыркнул тренер, подойдя ближе. Он пах дешёвым табаком и потом. — Та, на шоу! Вчера Лёха тебя тащил как мешок картошки, а ты вернулся будто привидение видел. А сегодня… — Валера ткнул пальцем в воздух в сторону Марка, — сегодня ты вообще здесь телом, а башкой — бог знает где. На льду, ясен пень, с ней. Дилара, вроде? Звучит как нож точильный.
Марк не ответил. Он бил грушу. Снова и снова. Левый хук в воображаемую печень. «Колено ноет. Но… надо». Её слова в кафе. Её лицо, осунувшееся от усталости, но непоколебимое.
— Красивая? — спросил Валера с притворным безразличием, закуривая дешёвую сигарету прямо в зале. Дым пополз сизой струйкой. — Ну, фигуристки они все как на подбор… Тонкие, гибкие. Балерины на коньках.
— Не балерина, — резко выдохнул Марк, пропуская грушу и уворачиваясь на автомате. — Воин.
Валера поднял седые брови:
— Воин? На коньках? Ты, Шторм, совсем ку-ку? Или синяк тебе в мозги разъебал?
ТРАХ! Марк всадил правый кросс изо всех сил. Груша завизжала на цепях, отлетая почти горизонтально. Боль в костяшках слилась с болью в душе.
— Она падает двадцать раз за тренировку! — выкрикнул он, задыхаясь. Голос сорвался. — С высоты на лёд, который не прощает! И встаёт каждый раз! Идёт и прыгает снова! Ты видел бы её глаза, Валера! Не страх. Злость на себя, на боль, на гравитацию! Как у нас перед решающим раундом! Только у неё… у неё нет угла, куда отойти! Она — одна! Всегда! И она бьётся! Каждый день! Не за деньги! Не за славу толпы!
Он остановился, тяжело дыша, опираясь руками о колени. Пот капал с его подбородка на грязный бетонный пол. Зал не замолк — стучали скакалки, гудели мешки, кричал кто-то на ринге, но их угол на мгновение погрузился в тишину, нарушаемую только его хриплым дыханием и шипением сигареты Валеры.
Валера смотрел на него долго и молча. Его старые, проницательные глаза изучали Шторма: его напряжённую спину, дрожащие руки, багровый синяк, но главное — выражение лица. Боль. Смятение. Восхищение, смешанное с отчаянием.
— Воин, — наконец произнёс Валера тихо,
