Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени
Северный ветер, что накануне дул весь день, набирал силу, пока я катил домой; он трепал крылья подстреленного гуся, которого я понес в дом; он с грохотом захлопнул за мною дверь. Он и теперь все крепчал. Целую ночь напролет он ревел и выл, бешено рвался в запертые двери и рыдал в вековых стенах. Я улегся в постель, но воображение мое, верно, решило посостязаться с яростью ветра и гадало, что за люди ломятся в дом или крадутся на цыпочках по коридорам, пока наконец, в разгар этого буйного неистовства, я не уснул. Когда я проснулся, за окном царили безветрие и покой, глубокий, как никогда: мир объяло великое безмолвие – и снег. Он искрился повсюду. Северный ветер принес его с собою – и стих.
Как же меняются любые земли с приходом снега: это скорее чары, чем перемена. Казалось, сами горы сошли вниз поговорить с полями, как будто за ночь иная планета позвала нас и забрала с Земли. Даже в доме все изменилось – на картинах играл яркий свет, оживляя и веселя творения мастеров давно почивших; а на северной стороне дома казалось, будто во всех комнатах шторы задернуты и жалюзи опущены: оконные стекла были все облеплены снегом – так яростно швырял его ветер; и однако ж даже в этих полутемных комнатах сквозь сероватый покров словно бы вспыхивали блики непривычно победоносного утра. Первое, о чем я подумал при виде всего этого снега, – это что бекасов мне больше не видать; они, конечно же, покинули бессчетные заводи, и топкие места кормежки на болоте, и свои укрывища в вереске, и к тому времени, как горизонт расчертили светлые полосы там, где болото, разливаясь вширь, тянется за холмы, птицы как пить дать унеслись прочь тем самым путем из снов Марлина и долетели до самого моря. В тростниковых зарослях, понятное дело, тоже ни одного не осталось – ни пера! И даже гуси станут нынче ночью кормиться на неведомом мне побережье, ибо снег замел их пастбища. Но, наверное, основное качество заядлого охотника – это способность подстраиваться под погоду; он ведь стихиям не враг и больше дружит с северным ветром и c метелью, нежели с железными дорогами и шоссе. Ведь всем, что у него есть, он обязан погоде, а если порою охотник и пытается ее обхитрить, оставаясь в тепле и в сухости благодаря союзнику – какой-нибудь кряжистой иве, когда с неба сыплется град, это состязание столь же дружественное, как между двумя спортивными командами. Он питает к природе не больше неприязни, чем делец – к своим банкам. Воистину иногда мне кажется, будто мы, охотники, в чем-то ближе к приливам и отливам, к растущим деревьям, к ночи и утру и к тому, что мы называем высшим замыслом, упорядочивающим ход планет, нежели многие из тех, кто занят более полезными делами. Я сей же миг задумался, а что принесет мне погода вместо гусей и бекасов. Так вальдшнепов же! Они в лесах кишмя кишат.
Сразу после завтрака я пошел к Мерфи – в его домик на краю леса – узнать, нельзя ли отрядить для меня загонщиков. Егерь стоял у крыльца и рассматривал снег с таким видом, будто оценивал характер нового соседа. Я спросил про загонщиков, и в его обветренном лице отразилась напряженная работа мысли. Он помалкивал; я знал – думает он не о том, как отрядить загонщиков, но решает вопрос более деликатный – как бы так мне ответить, не обидев меня и по возможности не разочаровав. Я понимал: проблема с загонщиками состоит в том, что я не полномочен отвлекать работников от их повседневных дел. Мерфи охотно бы выполнил мою просьбу: ему было бы куда проще пройтись по округе, назначая загонщиков и напрягая только свои ноги, нежели напрягать мозги, придумывая для меня уклончивые примирительные ответы. Но он не мог раздобыть людей, не спросив управляющего, а управляющий распоряжался хозяйством от имени моего отца. Вот так и обстояло дело до тех пор, пока не пришло письмо от отца. А случилось это только по прошествии двух дней; так что два дня подряд я бродил по округе с ружьем, вдоль ручьев и везде, где вода еще не замерзла, и высматривал бекасов, которых погода еще не выгнала с болот. Двух-трех я вспугнул, и еще чирка: так, благодаря моим одиноким прогулкам, кладовая наша пополнялась.
И тут в одно прекрасное утро пришло письмо от отца. Отослано оно было из Парижа, в тот самый день, когда я, проснувшись, увидел снег; а дошло два дня спустя. Судя по этому письму, отец мой не задержался в Лондоне даже на три-четыре часа, но сразу поехал дальше. Я не понимал, зачем такая спешка; мне казалось, в Лондоне он в безопасности, но я был слишком молод и знать не знал о том, какие длинные руки у тех, кто замешан в политику. В письме говорилось вот что:
Дорогой мой Чарльз, хозяйство на тебе до тех пор, пока я не вернусь. Я сообщил в банк, чтобы Брофи выдали денег заплатить людям. Мне хотелось бы кое-что рассказать тебе про голландское полотно и про разные другие вещи в библиотеке, ведь картины и книги – это дороги, которые могут далеко тебя увести. Главное, в политику не ввязывайся. Я напишу тебе подробнее, но сперва я должен убедиться, что мои письма не перехватывают. Я вложил в это письмо дробь № 8, ту самую, что ты используешь, стреляя бекасов. Напиши мне, выпала ли из конверта дробь. Я знаю, ты распечатаешь конверт за завтраком и сразу увидишь дробь на скатерти,
