Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени

Тут я понял: он сейчас примется доказывать, что его языческая земля прекраснее Рая. И чтобы помешать ему кощунствовать, я повторил затверженную с детства истину: Рай-де прекраснее любых существующих или даже воображаемых земель.

– Помоги мне Боже, я выбрал Тир-нан-Ог, – отозвался Марлин.

Глава VII

Дальше мы пошли молча. Меня слегка печалило – надеюсь и верю, что и впрямь так! – осознание того, что Марлин, похоже, и впрямь погубил душу, и однако ж, таща в руке гуся, я испытывал безудержный восторг – да и кто на моем месте не радовался бы? Так мы дошли до дома. В ярком свечном свете я рассмотрел ряды перьев, широкие и густые, на гусиной грудке. Прежде-то я гуся так близко не видел. А мать Марлина поглядела на птицу, которую мне напророчила, и сказала только:

– Что ж, ему они начертали умереть сегодня. А кабы имя твоего отца начертали, так умер бы и он. Всё, всё записано.

Кто такие эти «они», хозяйка не сказала. Я спросил, как именно они все это пишут, и старуха коротко пояснила:

– Северным ветром по льду.

С мальчишеской настойчивостью я продолжал допытываться, где же это все записано. Она предостерегающе вскинула руку и воскликнула:

– Не вздумай это читать!

И больше я ни о чем не спрашивал.

Я с удовольствием снова выпил чаю – темного и крепкого, того самого, что хозяйка заварила для меня почти два часа назад: чайник она отставила к очагу, и он еще не остыл. Сидя за этим столом, в ярком круге света среди пещеристых теней, я снова чувствовал, что того гляди приподнимется занавеска, взгляд случайно нырнет в дверной проем, и дрогнет и расступится на миг туманное марево – и болото предстанет мне таким, каким видит его мать Марлина, и дорога по воде и мху, уводящая за горизонт, – какой знает ее Марлин. Я словно бы балансировал между двумя мирами, каждый из которых претендовал на одну и ту же область Ирландии. Сейчас-то я понимаю, как заблуждался, сейчас-то я вижу, что Тир-нан-Ог противоречит всему, чему нас учили, и знаю, что никакие духи по болоту не рыщут, кроме как затем, чтобы сбить нас с пути истинного. Но тогда, в хижине у болота, было нечто в глазах миссис Марлин и в задумчивом лице Марлина, что объясняло мне: в землях повсюду вокруг нас живы верования, пусть и языческие, которых держатся так же крепко, как и любых догматов. Верования эти, рождающиеся от быстрых взглядов, неярких огоньков и благоговейного восхищения чудесами ночи и, по-видимому, подкрепленные всеми до одного шепотками северного ветра в кровле, настолько подчинили меня себе, что впечатление это живо в моей памяти по сей день, – надеюсь, силы в нем недостаточно, чтобы подвергнуть опасности мою душу. И однако ж когда я смотрю на болото, сверкающее под солнцем в моих воспоминаниях, мне непросто вспомнить карту и сказать точно, где проходят его границы; я словно бы вижу, как уходит оно за линию горизонта и сужается там, где дороги и рельсы ограничивают его со всех сторон, но узкой полосой тянется все дальше и доходит до песка и раковин океана, а оттуда – еще немного на запад – рукой подать до Тир-нан-Ога, помоги мне Боже.

Перечитывая все уже написанное, я боюсь, что не привел веской причины, почему сердце мое, пусть и на краткий миг, повлеклось к той языческой земле; но, полагаю, в Небесах хорошо знают, каким могуществом обладают тени, крадущиеся от пламени очага, и звонкие, внятные слова ветра – внятные, хоть и звучат они на никому не ведомом языке; и этот крепкий чай, и тайна, разлитая повсюду вокруг нас, порождение болота и ночи, – тайна, притихшая так, как будто того гляди прошепчет что-то в тишине; и старинные ирландские легенды, что вобрали в себя все это, вместе взятое, и мироощущение тех двоих, что были рядом со мною, – а оно явно допускало много всего такого, на что я даже не намекал. В Небесах, конечно же, оценят по справедливости все эти впечатления, и весомость их, и силу воздействия, и поймут, что в конце-то концов я отвернулся от запада.

Поднимался ветер, но за голосом его я все-таки расслышал, что по борину подъехала запряженная лошадью двуколка, как мы с Райаном и условились. Так что я попрощался с темноволосой, темноглазой хозяйкой, пожал ей руку, а она вгляделась в мое лицо и обронила:

– Ты еще вернешься.

В ее устах это прозвучало не вопросом и не любезностью, а констатацией факта – словно она только что своими глазами это увидела. Я ответил какой-то вежливой фразой, которая показалась ужасно банальной на фоне глубокой убежденности ее слов; и старуха добавила:

– Да, придет день, когда мы втроем снова сойдемся здесь, и двое из нас будут таковы, какими кажутся, а один заскользит в ночи над болотом, гонимый ветром.

Я ее не понял, но слова запомнил. Оглянувшись на Марлина, я не прочел удивления в его лице: оба утверждения он просто принял как данность – как если бы мать напомнила ему, что чай подаст в пять. Он сказал мне вслед:

– Стало быть, вы еще к нам заглянете, мастер Чар-лиз.

И сказал это так, как будто сообщал подтвержденные сведения. И что мне оставалось на это ответить?

В конце борина резко вспыхнул фонарь двуколки, словно луч света из иного мира: так огни корабля, прибывшего из какого-нибудь большого города, мерцают у неисследованных берегов.

Из дальнейшего мне лучше всего запомнилось, как я показываю свое сокровище всем встречным-поперечным, и Райану, и привратнику – в свете одного из фонарей, и кухарке, и на следующее утро – Мерфи. И вот еще что навсегда врезалось мне в память из событий того дня; пришла телеграмма от моего отца. Отправили ее с вокзала Юстон, еще и восьми часов не было; в ней говорилось: «Все письма пересылай в клуб». Так я понял, что отец в безопасности. Что до писем, отец мой ни в каком клубе не состоял – он отказался даже от членства в клубе «Килдар-стрит»[9] из соображений экономии много лет назад; а уж в Лондоне он отродясь не принадлежал ни к какому клубу. Но эта одна-единственная фраза сказала мне все, что нужно, а если бы начальница почтового отделения и разболтала о телеграмме и те, кого