Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени
Твой любящий отец,
Джеймс-Чарльз Перидор.
Наверное, мне стоит пояснить, что в нашей семье все носят имена Джеймс-Чарльз или Чарльз-Джеймс, отец и старший сын попеременно, со времен нашей злополучной приверженности Иакову II. Но – бедные Стюарты! – наша им приверженность принесла нам не больше зла, нежели наша нынешняя благонадежность. Если кого-то из нас нарекают Джеймс-Чарльз[11], то первое имя дается в честь Иакова II, а второе – в честь принца, прозванного Молодым претендентом; а если Чарльз-Джеймс, то первое имя дается в честь Карла I, а второе – в честь Иакова II[12]. Нам даровали медаль и этот призрачный герцогский титул – вот и все, что мы получили в награду за свою преданность.
Возвращаясь к письму: дробь в конверте, конечно же, была, и я сразу же написал об этом отцу, но с того дня всякая переписка прекратилась. Больше никаких писем я от отца не получал.
Глава VIII
Что до содержания отцовского письма, в первый момент меня больше всего порадовала фраза «хозяйство на тебе». Выходит, я вправе нанять загонщиков! Никак иначе я в заведенный дворецким порядок не вмешивался, – Брофи старался как мог! – но я сей же миг отправился к нему и попросил его позволить Мерфи отрядить для меня нужное количество людей. Он сумел выделить мне только семерых или восьмерых – по правде сказать, больше у нас и не было. И вот послали за молодым Финном, и вскоре тот уже разгуливал по усадьбе, громко выкликая загонщиков по именам. А я впервые задумался о том, что не приходило мне в голову раньше: молодой Финн – что за странное описание! Он был высок, весь в морщинах, а его длинная борода, что на моей памяти когда-то была желтоватого оттенка по краю, теперь совсем побелела. Когда мой отец, по обыкновению своему, называл его молодым Финном, мне и в голову не приходило оспаривать это прозвище – наверняка его придумали, чтобы отличать нашего работника от какого-то другого, незнакомого мне Финна, но теперь я впервые задумался об уместности эпитета, хотя по-прежнему называл Финна молодым.
Так вот, молодой Финн походил по имению, крича во все горло, и вскорости набрал семь человек. Утро еще только начиналось, когда Мерфи выстроил их всех в линию вдоль опушки длинного узкого леска, закрывающего стену, которая отгораживала нас от дороги – стена была слишком высока, чтобы через нее перелезть, но время создало опору между рядами камней, сперва для мха, потом для ноги человеческой, а пальцы довершили остальное, так что тут и там тропинки уводили от стены в лес; никто не знал, кто их проложил; вероятно, те чужаки, которые искали отца, по одной из этих тропинок и пришли. Там кустилась ежевика, с каждым годом она расползалась все дальше у корней старых буков; кое-где попадались самшит и заросли бирючины. Загонщики цепью прочесывали лес, крича: «Эге-гей, птах! Эге-гей, птах!» Но снег настолько прибил к земле обычные укрытия вальдшнепов, что в этом лесочке мы не добыли ни одного.
– Они, видать, все в ельнике, – заявил Мерфи.
Так что мы все отправились туда, под сень более глухих лесов в дальнем конце имения: прямо перед ними раскинулось что-то вроде ухоженного парка, а позади высились дикие холмы. В лесах были проложены широкие просеки для охоты, и я занял место на пересечении двух таких просек. Стоя там и поджидая вальдшнепа, я вдруг задумался об отцовском письме. Я отлично понял его намек на книги и картины в библиотеке. Ясное дело, он собирался рассказать мне, как только убедится, что его письма не попадают в чужие руки, о потайном выходе из библиотеки, который открылся где-то у меня за спиной, пока я рассматривал голландское полотно. На тот момент мне лучше было бы о нем не знать, но кто ведает, что готовит нам будущее? А теперь отец хотел рассказать мне об этом тайном пути к спасению, который в один прекрасный день, чего доброго, понадобится снова. Одного я не понимал, читая отцовское письмо в первый раз: с какой стати отец вздумал объяснять мне, что дробь номер восемь используется для бекасов? Тогда я подосадовал; теперь меня это озадачило. Обычно это я рассказывал ему, какая дробь подходит для какой птицы, ведь охота была главным событием рождественских каникул и я не мог не вывалить на отца всех подробностей; в ту пору все было мне внове, я только жить начинал. Но зачем отец тратил чернила на то, чтобы рассказать мне, какой дробью я стрелял по бекасам? А размышляя об этом, я отметил в письме и другие странности. С какой стати отец был так уж уверен, что я вскрою письмо над скатертью в столовой? На самом-то деле этого не случилось. Не то чтобы это имело значение: ведь сложенный вдвое лист бумаги был загнут по обоим краям на четверть дюйма, а открытым концом повернут ко мне, так что дробь не могла так уж легко выпасть наружу. Тогда как же те люди, которые, по его мнению, могли распечатать письмо и просыпать дробь? У них-то она с какой стати просыплется? Или мой отец думал, что злоумышленники вскроют письмо второпях, не над ровной поверхностью; в то время как передо мною будет застеленный скатертью стол, по которому дробь и раскатится, если выпадет? Допустим, что и так. Но в любом случае по конверту было непохоже, что его вскрывали, и с мальчишеской самонадеянностью я смотрел чуть свысока на эти фантазии взрослого, слишком заумные, чтобы оказаться правдой. В голову мне пришла еще одна мысль насчет этой дроби, но тут рядом со мной поднялся вальдшнеп, и я разом о ней позабыл – и вспомнил только потом. Я не сразу заметил вальдшнепа; ну да коли промазал по вальдшнепу, оправдание найдется всегда – если, конечно, то, что не увидел птицу вовремя, можно посчитать оправданием; скорее, это отягчающее обстоятельство. Как бы то ни было, я промазал. Взлетели еще несколько вальдшнепов, я снова промахнулся и уже решил было, что утро не задалось. И однако ж каждый вальдшнеп, по которому я промахивался, преподавал мне ценный урок, и умению одерживать верх над этой непростой птицей, которым я впоследствии овладел наравне с большинством ирландских джентльменов, я учился как раз тогда. Снег был мне в помощь. Я видел по следам на снегу от моего выстрела, насколько далеко дробь прошла позади
