Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени
Голоса загонщиков зазвучали совсем рядом; теперь вальдшнепы, что скользят в воздухе так же неслышно, как порхает в ночи сон, поднимали шум – их выпугивали совсем близко, а вальдшнеп набирает плавную, уверенную скорость за счет того, что быстро-быстро бьет крыльями на подъеме, и трепыханье это слышно ярдов на пятьдесят. Один налетел прямо на меня – как я говорил, стрелять пришлось уже почти над собой; и я промазал из обоих стволов. Из правого ствола я промазал, потому что выцеливал прямо в тушку, и если б птица в самом деле летела прямо на меня, я бы попал, да только вальдшнеп никогда не летит строго по прямой; для начала он поднялся над землей выше уровня моих глаз, а снижаться и не думал, стало быть, мой выстрел из правого ствола слегка запоздал: дробь прошла позади птицы. Тут вальдшнеп заметил меня, и взмыл вверх суматошной ракетой, и умчался прочь над верхушками деревьев – я даже толком прицелиться в него не успел из левого ствола. Двух-трех я сбил, и Мерфи охотно показал мне, где у вальдшнепа располагаются «живописные» перья[13] – тогда для меня это был ценный трофей! Сколько денег и труда тратим мы во взрослой жизни, чтобы заполучить то, что для нас по-настоящему дорого! А по пути теряем так много… Доставит ли мне бриллиант сейчас столько же радости, сколько «живописное» перо вальдшнепа в ту пору? Очень сомневаюсь. А между тем есть люди, которые учат юнцов предвкушать ценности более весомые, сокрытые в туманах будущего, и презирать те сокровища, что рассыпаны повсюду вокруг них. Как там было в басне про собаку с костью в зубах, которая увидела в воде отражение кости поаппетитнее? И применима ли эта басня в нашем случае? Пожалуй, что и нет.
Но в ту пору я был далек от подобных мыслей, что не дают мне покоя сегодня. Я прошел дальше и занял место в конце следующего участка, исполненный нетерпеливого предвкушения – похвала Мерфи здорово меня подбодрила. В этой части леса ураган когда-то переломал все деревья, и ее заново засадили елями. Елки с тех пор подросли – ровно настолько, чтобы послужить теперь укрытием для вальдшнепов; на их зеленых ярусах лежал снег, словно на многоступенчатых островерхих башнях пагод. Стоя там, я снова принялся размышлять об отцовском письме. Если отец рассчитывал, что дробь выпадет, как только конверт вскроют, зачем тогда он так аккуратно загнул внутрь края сложенного вдвое листа? В памяти снова всплыла та мысль, додумать которую помешал вальдшнеп: а что сделает злоумышленник, перехвативший письмо, если дробинка выпала и потерялась, а в письме между тем черным по белому написано, что она должна быть внутри? Я прокручивал в голове все эти мысли, но скорее машинально – с куда большим воодушевлением я ждал и высматривал вальдшнепов, которых наобещал мне Мерфи: мол, в ельнике их полным-полно. И Мерфи не солгал! Поначалу не было ни одного; потом один вспорхнул между двух заснеженных деревьев, и я промазал. Но он показал мне, куда смотреть, ведь, как это часто случается с любыми птицами, другие полетели вдоль той же линии, что и первый: в этой густой поросли молодых елочек образовалось нечто вроде белой лощинки, из которой вальдшнепы и появлялись – один за другим выныривали на открытое пространство между все теми же двумя деревьями. Я подбил одного, потом второго. В этом укромном закутке все они, по всей видимости, и прятались – под плотными, негнущимися лапами ели, которые снег не смог придавить к земле. Бить из обоих стволов у меня не получалось, но к тому времени, как подоспели загонщики, протяжно выкликая: «Эге-гей, птах!», я подстрелил уже с десяток. Прошло еще несколько лет, прежде чем мне удалось побить собственный рекорд; по сей день помню, с каким удовольствием я ответил Мерфи, когда тот спросил:
– Удалось хоть одного добыть, мастер Чар-лиз?
Сбитую птицу мы подобрали без труда – мы бы не справились так легко, если бы не снег; ведь можно стоять в ярде от вальдшнепа, сбитого или живого, и так и не заметить его среди бурой листвы и папоротника. Бурое оперение вальдшнепа в точности повторяет оттенок папоротников, а черные пестрины – как чернота между палыми листьями; они не просто похожи, они – один в один. Люди в своих сказках придумали плащ-невидимку, но все звери и птицы, которые выступают и в роли охотника, и в роли добычи, с плащом-невидимкой рождаются.
Мы двинулись дальше, в более старую часть леса, по той сверкающей странице, на которой Природа пишет деяния всех своих детей. С тех пор как выпал снег, все, кто рыщет в ночи, оставляют разборчивую летопись своих прыжков и пробежек, уверток и погонь. В старом лесу я подстрелил двух-трех кроликов; потом мы все подкрепились в доме у Мерфи тем превосходным блюдом, которое Ирландия подарила миру, а мир не всегда его понимает: вдали от наших берегов видал я, как повара срезают с отбивной котлеты весь жир, чтобы она выглядела поаккуратней, а потом кладут жалкие остатки постного мяса и косточку на сковородку. Если бы я вернулся обедать в усадьбу, до которой всего-то и было ходьбы минут двадцать, я бы потерял не меньше часа короткого зимнего дня – пока туда-сюда обернешься, пока подойдет к концу неспешная чинная трапеза. Согревшись, мы пошли по снегу дальше, и к тому времени, как огромное круглое солнце село за деревьями, я подстрелил еще только одного вальдшнепа. Но охота удалась: ягдташ был полон, и нескоро я снова настрелял столько же.
Тем же вечером я отправился к Брофи – рассказать ему, как мы поохотились. Он мне помнится высоким, сутулым, с длинной каштановой бородой. В сравнении с прочими обитателями усадьбы он мог похвастаться каким-никаким образованием; я был уверен: о нашем с ним разговоре он болтать не станет. Так что я рассказал ему про отцовское письмо и даже про дробь.
– Хорошо придумано, сэр, – похвалил Брофи.
А я все размышлял над этим письмом и по-прежнему пребывал в некотором недоумении.
Глава IX
Шли дни, вороны и галки
