Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени
Ибо в воздухе послышалась негромкая нота: звук то нарастал, то затихал и снова набирал силу. Это летели утки. Я снова зарылся поглубже в ситник, ведь как знать, скоро ли следом за утками явятся поднебесные странники, которых я так нетерпеливо высматриваю! Я замер неподвижно, размышляя о злополучной душе Марлина. Да существует ли оно вообще, такое место, как Тир-нан-Ог? А если нет, то, может статься, Небеса просто ревнивы? Если Тир-нан-Ог существует, логика подсказывала, что Марлин свой выбор сделал, так пусть им и довольствуется. Но что нам толку в логике? Есть много всего такого, что люди сознательно выбирают вместо Рая и, однако ж, остаются недовольны. А пока я рассуждал про себя обо всем об этом – так разумно и ясно, как никогда впоследствии, я услышал далекий голос, выкликающий два слога.
В наступившей тишине я, конечно же, не забыл про душу Марлина только потому, что думал о гусях. Ну да какой смысл писать мемуары, если я отвлекусь от них и стану доверять бумаге сущую неправду, пусть и заслуживающую одобрения и похвал! Я напрочь позабыл про Марлина и все его горести. Я ни о чем больше не думал, кроме как об этих двух нотах, гадая, а в самом ли деле это гуси; гадая, а услышу ли я их снова. И да, они донеслись снова – внезапно раздался гомон бессчетных голосов. Ликующий шум и гам: не то заливистый лай гончих, не то далекий приветственный гул над толпой. Вот они, серые гуси!
Глава VI
Над болотом совсем стемнело, когда я услышал гусей, но небо было словно эмаль: теперь оно не отдавало свет, но полнилось им до краев; а на фоне неба я увидел птиц. Они летели прямо на меня. Скоро это была уже черная туча – непроглядно-черная туча, тьма-тьмущая громадных хлопающих крыльев, и ночь звенела гусиными кличами. Как бы мне хотелось – напрасно такого и желать, но как бы мне хотелось, чтобы ныне нашлось хоть что-нибудь, способное взволновать меня так же, как взволновало тогда появление диких гусей! Что такого есть в нынешней моей жизни, ради чего я был бы готов ждать в промозглый ночной час, прячась в зарослях ситника? Ровным счетом ничего интересного здесь не происходит, вот разве что месье Альфонс заглянет обсудить отношения между его державой и Ирландским Свободным государством[8]; я жду его, сидя в удобном кресле, и все наши дискуссии ни к чему не приводят. А вот тогда!.. Тогда, казалось, вот-вот сбудется несбыточное, ведь мне так и не верилось до конца, что гуси и в самом деле окажутся от меня на расстоянии выстрела. Казалось, ночь для этого слишком велика. С тем же успехом можно надеяться дотянуться до звезды. И – вот они, гуси!
Марлин не сказал ни слова. Я вспомнил совет того человека, который приходил убить моего отца. На гуся упреждение бери поменьше, сказал он. Но это на взлете; однако ж эти гуси вроде бы уже сбавляли скорость, собираясь снижаться, так что я прицелился, как он советовал. Приметил двух, слившихся в одну черную массу совсем близко, и выстрелил по ним. Один упал. Вся беспорядочно мятущаяся, оглушительно гомонящая стая была уже надо мною, я пальнул из левого ствола и промазал, и птицы, словно бы танцуя в воздухе, улетели прочь.
– Вот это ловко, мастер Чар-лиз, – похвалил Марлин. – Славный выстрел, клянусь Тарраваром!
Ни от кого больше я не слышал, чтобы клялись Тарраваром; до сих пор не знаю, что это такое. Марлин лежал ничком, не поднимая головы и уткнувшись лицом в ситник, и не видел, как упала сбитая птица, но в ночной тишине услышал глухой стук.
Я ждал – а вдруг гуси прилетят снова. Но Марлин сказал:
– Надо бы птицу подобрать, мастер Чар-лиз, пока совсем не стемнело.
Занятно, что я совершенно не подумал о том, что очень скоро все укроет непроглядная ночная тьма. Отыскать гуся, упавшего в двадцати ярдах от меня, казалось делом пустячным. Но я подождал еще немного, и за эти несколько минут в тростниках внезапно погас последний свет – и вскорости я уже высматривал добычу среди множества черных кочек, одной из которых, по-видимому, и был мой гусь. Марлин нашел гуся и отдал его мне, и я схватил птицу за шею: это был один из тех триумфальных моментов бытия, о которых, сдается мне, мечтает любой мужчина и которые случаются лишь иногда и зачастую оборачиваются разочарованием, ежели вообще случаются. Полагаю, если рассмотреть все триумфы людские один за другим под микроскопом философии, вы поймете то, что некогда понял царь Соломон: в каждом обнаружится налет разочарования. Так что нечего тут порицать и презирать моего гуся: ведь этот триумф, подобно редкостному металлу, возможно еще и очищенному в пламени метеорита, не нес в себе даже примеси разочарования.
– Припозднились мы с вами, мастер Чар-лиз, выбираться с болота непросто будет, – промолвил Марлин, – ну да уж верно, выйдем как-нибудь.
Только тут я понял, что дневные труды еще не завершены и что короткий и легкий путь, каким мы прошли до места засидки, нам теперь придется проделать подобно первопроходцам, странствующим в неизведанных землях.
Марлин шел первым, полагаясь на врожденное чутье, не иначе, потому что темно было – хоть глаз выколи. А я шагал за ним след в след, и через каждые десять ярдов или около того он оборачивался проверить, все ли со мной в порядке. Ночь выдалась безветренная, над болотом нависало зловещее безмолвие. Только выбравшись из этих опасных топей – всю дорогу меня вел Марлин, – я снова вспомнил о душе бедолаги. И опять задался вопросом, как же так вышло, что человек взял и отвратился от Рая просто-напросто потому, что прожил всю свою жизнь на краю болота, и в самом ли деле уже ничего нельзя поправить.
– Марлин, – спросил я, – а почему, просто глядя на болото, ты только и думаешь, что про Тир-нан-Ог?
– Кабы вы болото наше по весне видели, побей меня Бог! – сказал Марлин.
Понятное дело, как раз весной-то я на болоте никогда не бывал – я ж наезжал только поохотиться.
– А еще когда вереск только зацветает, – продолжал Марлин, – и на заре, и когда над ним солнце садится, и в грозу. А чем дальше зайдешь, тем оно краше. А там, вдали, за горизонтом, люди пытаются заградить его дорогами да рельсами, да только подпортить этакую благодать не могут: болото тянется все дальше и
