Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки
У Халима дел, связанных с махаллёй, прибавилось, так что на чтение книг времени оставалось мало. К тому же логика, а также прочие книжные премудрости в ауле оказались лишними, а потому знания Халима, словно никому не нужное оружие, мало-помалу ржавели и рассыпались в пыль. Рождение ребёнка, воспитанием которого предстояло заняться в недалёком будущем, вынуждало спешить со строительством второго дома. Многочисленные заботы и волнения, наслаиваясь друг на друга, всё глубже затягивали муллу в болото презренных житейских нужд. Его лучшие намерения как-то своими силами восстановить медресе отступали всё дальше на второй, а то и на третий план.
С приходом весны, поры никахов и свадеб, он стал думать, как бы ему побольше заработать. В голове кружились мысли о хлебе в амбаре, о шкурах на предстоящих праздниках, о положенных мулле фитыр-подаяниях. Надо было скопить деньги на строительство второго дома, на баню, на покупку лошади, хотелось также привести в порядок усадьбу. Но вот и праздники прошли, и подаяния получены, и шкуры жертвенных животных собраны, однако денег, к огорчению Халима, оказалось гораздо меньше, чем он рассчитывал. Если построить дом, то как же быть без забора и ворот? Денег на всё не хватало.
Подумав, Халим решил строить дом. Деньги скоро кончились, и он, смущаясь, одалживал их у мужиков. Когда работы были завершены, из оставшихся досок соорудил временный забор. Лёгкие ворота из жердей в досчатом заборе явно не смотрелись: ворота пришлось построить тоже. За всеми этими хлопотами медресе, которым он собирался заняться летом, забылось. Он забыл даже о ребёнке, который вот-вот должен был родиться. Дела так захватили Халима, что он едва поспевал в мечеть. До книг ли ему было! Семейная жизнь с Зухрой почему-то потеряла для него своё прежнее очарование. Зухра передвигалась теперь так, словно несла какую-то драгоценную ношу, которую боялась разбить. Её тяжёлую поступь, неуклюжие движения Халим, привыкший к лёгкой, как бабочка, Зухре, воспринимал как оскорбление своих чувств. Всё вызывало в нём непонятное раздражение. Подурневшая, исхудавшая Зухра, которая раньше была так прекрасна, лучше всех женщин на свете, теперь напоминала ему жён братьев. В его глазах она стала такой же, как они. Зухра улыбалась ему, говорила что-то, но всё это уже не волновало Халима, не сводило, как прежде, с ума. Разум в их отношениях взял верх над чувствами.
Жизнь стала тусклой, примитивной. Словно нарядное платье после стирки, она потеряла былую яркость, привлекательность. Всё это злило Халима. Против Зухры в душе его закипали недобрые чувства. Он понимал, что её вины в этом нет, но ничего не мог с собой поделать и начинал ругать её. Впоследствии он раскаивался, корил себя, но ругаться всё же не переставал. На настроение его, конечно же, влияли и нехватка денег, и усталость. Мелкие стычки с женой наводили его на глубокие раздумья. С некоторых пор он стал скучать по своему медресе. Халиму теперь казалось, что счастье, удовольствие от жизни возможны лишь там. Вспоминая последние годы ученичества, когда не было ни дома, ни жены, ни хозяйства, он думал: «Нет, не ценили мы своего счастья!» Вслед за этим приходила другая мысль: «Может, уехать? Всё лучше, чем ругаться, живя в ауле, с мужиками, пропадать среди оравы детей, которых нарожает остазбике, барахтаться в грязи. Хорошо бы жить где-нибудь далеко-далеко, чтобы не видеть ничего этого!» Он верил, что вдали, например, в Бухаре, нет таких проблем, как ворота, болезнь жены, роды, грязные детские пелёнки. Там всё наполнено высоким смыслом, знаниями, всё зиждется на стройных законах морфологии и синтаксиса. Жизнь, посвящённая чистой науке, манила его к себе, была ему интересна. Халим не переставал мечтать о красоте такой жизни. Он стал всерьёз размышлять над тем, как бы ему продать оба дома и уехать, оставив Зухру, хотя не был уверен, что у него хватит духу освободиться от мелочной, постылой жизни в ауле, которая опутала его словно цепями. Желание уехать не проходило и овладевало им всё больше.
Он уже решился было на отъезд, но жизнь, зная о его колебаниях, постаралась вмешаться и посадить его на большой якорь: у Зухры начались роды. Схватки, начавшись с вечера, не прекращались и утром. Халим был в отчаянии. В стонах и криках Зухры, печальном взгляде её больших глаз он видел и слышал осуждение себе. Понимая, что он – причина её страшных мук, Халим чувствовал себя виноватым перед ней. Каждый вопль Зухры, каждую новую схватку он воспринимал как укор собственной совести. Он страдал и готов был пойти к Зухре, попросить прощения за суровое обращение с ней в последнее время. Но старухи не пускали к жене, и он вынужден был мучиться наедине со своей совестью.
Время шло, и чем больше ухудшалось самочувствие Зухры, тем больше таяла надежда Халима на её выздоровление. Рано утром, едва забрезжил рассвет, он послал за Гайникамал-остазбике, сам же отправился в мечеть и истово молился там. Но Зухре легче не становилось. Утром после намаза он пошёл к братьям. Ребятня доставляла ему туда новости каждые десять минут, но это не приносило облегчения. Он уже не сомневался, что Зухра не выживет. Мысль эта не покидала его, пугая своей жестокой сутью. В смерти Зухры он обвинял только себя одного. Старухи домой его не пускали, и он, повесив голову, в одиночестве ходил по двору вперёд и назад. Одна ужасная мысль рождала десятки других таких же мыслей. Ничего, кроме печали, трудностей, гадостей, он от жизни не ждал.
В это время ворота открылись, и въехала мать Зухры. Халим пошёл к ней и сказал:
– Абыстай, она умирает! – и заплакал.
– Нет, нет, всё будет хорошо, поправится, – отвечала тёща, но он уже не слышал её.
Убедив себя, что Зухра умрёт, он не поверил своим ушам, когда при выходе в полдень из мечети ему сказали:
– У вас дочка!
Войдя в дом, пропахший каким-то кислым запахом, и услышав плач младенца: «уа-уа!», он всё ещё не мог поверить, что Зухра жива. Воздев руки, он молился, и только тут до него дошло, что у него родился ребёнок. Он не нашёл других слов, кроме: «Мой ребёнок, моя дочка». К младенцу, причинившему своим рождением столько горя и страданий, он не испытывал ничего.
Слабый голос Зухры:
– Бедняжка, он умирает, небось, с голоду, хоть бы кто-нибудь догадался накормить моего мужа!
