Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова
Измученный Сиди поднялся, его мутный взгляд бессмысленно скользнул по лицам замерших придворных, наконец какое-то выражение мелькнуло в этих помертвелых от усталости чертах:
– Вы хотите знать, мой повелитель, что сталось с воинами, которых приютила у себя почтенная ханбика?
– Да! – яростно крикнул хан.
Оглан поднялся, распахнул оконце, застеклённое цветными стёклами:
– Взгляните, мой господин, кого вы видите там, в толпе торжествующих казанских вельмож?
Сафа-Гирей посмотрел вниз, его взор окидывал толпы людей, пока не наткнулся на пышно разодетую фигуру Гаухаршад. Дочь Ибрагима выступала рука об руку с улу-карачи Булат-Ширином, и толпа казанцев, хмельная от испитого напитка победы, кричала ей восторженные здравицы. Хан скрипнул зубами, с силой захлопнул окно, так что один из стеклянных витражей сорвался и упал, расколовшись на тысячи мелких осколков. Сафа-Гирей нетерпеливо отёр поцарапанную осколком щёку, взглянул на военачальника и строго приказал:
– Возьми моих нукеров, самых верных и полезных мне, и жди у подземного хода.
Сафа-Гирей спешил по дворцовым переходам, тревожно посматривал в окна, за которыми была видна часть площади с беснующимся народом. Женская половина словно вымерла, не было видно ни одной живой души. Повелитель торопливо распахнул двери в покои молодой ханум. Оказавшись в затемнённой комнате, он окликнул жену. Дочь ногайского беклярибека Фатима была в положении и чувствовала себя плохо. Уже несколько дней единственная супруга казанского хана не поднималась с постели, но сейчас она встала навстречу мужу, вся трепеща от страха. Сафа-Гирей прижал к себе женщину, ощущая под тонким шёлком рубахи горячее женское тело:
– Бери свои одежды, дорогая, мы уезжаем!
Фатима вскрикнула, принялась расспрашивать его, но он, не отвечая, торопливо сгребал в узел женские покрывала, шальвары, всё, что в спешке попадалось под руку. Вбежали прислужницы. Повелитель прикрикнул на них, и те бросились одевать госпожу. Фатима от резкого окрика мужа притихла и лишь испуганно округляла глаза всякий раз, когда особо яростный вопль доносился с площади.
Сафа-Гирей ухватил жену за руку и повёл её к хранилищу казны, откуда шёл подземный ход. У входа в подземелье их ожидали нукеры с зажжёнными факелами. Многие из них были ранены, забрызганы чужой и своей кровью, смуглые лица хранили отсветы жестокой, страшной битвы. Ханум прикрыла лицо широким рукавом рубахи, словно пыталась укрыться от ожесточённых взглядов мужчин и мутящего запаха крови. Они долго шли по подземному ходу. Ноги их соскальзывались на сыром полу, распугивали крыс, мечущихся среди замшелых камней. Фатима плакала, тонко взвизгивала и пыталась укрыться на груди мужа. Руки, ища опоры, скользили по влажным стенам и путались в паутине. Наконец забрезжил сумеречный свет. Беглецы откинули камень, прикрывавший выход, и выбрались на поляну. Женщина без сил опустилась на едва пробившуюся траву, опершись спиной о груду камней. Сафа-Гирей коротко отдавал приказания.
Неподалёку раскинулся караван-сарай, жизнь в нём словно замерла. Благоразумные торговцы, почуяв назревающие в столице беспорядки, увели свои караваны. Другие, кто не имел такой возможности, затихли в кельях, пережидая бурю. Ханские нукеры вбежали на постоялый двор, насилу отыскали хозяина. Худой старик испуганно кивал головой на требования и угрозы вооружённых мужчин. Нукеры прошли в конюшню, вывели неосёдланных коней. Кто-то из телохранителей тащил конную сбрую, другие споро седлали похрапывающих коней. Воины торопливо вскакивали на лошадей, скакунов для повелителя и ханум вывели под уздцы.
Вскоре маленький отряд, поднимая пыль на просохшей под ярким весенним солнцем дороге, отправился в путь. На холме Сафа-Гирей обернулся. Казань утопала в разливе кроваво-красного заката, молодой хан погрозил кулаком, скрывая от воинов разочарование и обиду, бросил жёстко и непримиримо:
– Я ещё вернусь сюда! Клянусь, эта земля познает руку настоящего повелителя!
Эпилог
На рассвете к зданию медресе, которое примыкало к главной мечети столицы, пробирались двое мужчин. Их строгие зелёные одежды и белые чалмы с выпущенными концами выдавали людей благочестивых и учёных. Первым шёл старик с седой, ковыльной бородкой и взглядом мудрого философа, следом – мужчина средних лет. Он оглядывал площадь, залитую почерневшей за ночь кровью, дрожь пробирала его тело, вынуждая обхватить и крепко сжать руками плечи.
Дервиши с добровольными помощниками сносили трупы убиенных к мечети. Их было много. Сотни людей, среди которых встречались женщины и безвинные дети. Вид изуродованных тел, искажённых в смертном крике лиц, потрясли поэта. Он остановился и поднял голову к небесам, радующим такой чистой синевой, словно не было на земле сей страшной картины.
– О Всемогущий Аллах! Как жесток этот мир! Ах, как прав был Мухаммад Аззахири, в душевных муках своих воскликнувший:
Насилье – в сущности людей, насилием богат наш свет;
И люди только от нужды не нанесут соседу вред!
Его спутник покачал головой, но, видя слёзы горя на щеках ученика своего, вопросил:
– Тебя удручает вид смерти, мой дорогой Мухаммадьяр? Но то не конец, мой мюрид, то отсчёт новой жизни. Вспомни слова мудрого Лао Цзы[134]: «Всё в мире растёт, цветёт и возвращается к своему корню. Возвращение к своему корню означает успокоение, согласное с природой. Согласное с природой означает вечное; поэтому разрушение тела не заключает в себе никакой опасности!» Не живы ли их вечные души, Мухаммадьяр, и это ли не высшая честь – пасть смертью мученика?
– Воистину, это сказал или очень мудрый человек, испивший в жизни все горькие чаши, что она уготавливает для нас, или человек бездушный и не знающий ничего о смерти и жизни, – отвечал потрясённый поэт.
Старик в ответ на слова Мухаммадьяра лишь вздохнул. Долгие годы он скитался по всему свету и видел много крови, бед и лишений. Чужая смерть уже не потрясала его души. Старого поэта звали Джан-Джирау. В степях Ногаев, в Булгаре и Казани его знали как лучшего сказителя эпоса «Идегей». Мухаммадьяр стал его любимым и самым лучшим учеником. Джан-Джирау с любовью глядел на дорогого его сердцу мюрида, а тот невольно шёл дальше, выискивая среди мёртвых тел путь к медресе. Даже в этот час, когда скорбь сковывала сердце, поэта влекла неуёмная жажда к знаниям, к миру прекрасного и утончённого. Мухаммадьяр шёл по окровавленным камням среди мёртвых тел, и чьи-то строки бились в его мозгу, заглушая боль души:
Благородство и подлость, отвага и страх –
Всё с рожденья заложено в наших телах.
Мы до смерти не станем ни лучше, ни хуже –
Мы такие, какими создал нас Аллах![135]
Шла к концу весна 938 года хиджры[136].
Сноски
1
