Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова
Ширинский эмир резко выдохнул и выбрался из толпы. Конь его тихо ржал и пытался вырвать поводья из рук, он был напуган столь огромным скоплением народа и словно упрашивал своего хозяина скорей покинуть опасное место и вырваться на простор. Но уже все крепостные улицы, проходы и даже тупики заполнились людьми, и нелегко было пробиться сквозь заграждение из живых тел. Нукеры безуспешно пытались разогнать толпу. Вскоре улу-карачи пришлось сойти с коня и самому пробивать себе путь, крепко намотав на руку поводья жеребца. Кто-то большой в тёмной одежде метнулся перед лицом эмира, растолкал локтями простолюдинов и восторженно закричал:
– Правоверные, с нами всемогущий улу-карачи! С нами великий эмир Булат-Ширин!
Толпа заревела ещё громче, так же восторженно, как кричал и бесновался дервиш в ветхом плаще и остром колпаке. В тот же миг Булат-Ширина подхватили на руки и, сминая его нукеров, потащили через всю толпу назад в сердцевину площади, где ожидали скорого появления Сафа-Гирея и развязки людского бунта. Казалось, сама судьба несла большого карачи туда, где должны были столкнуться две великие силы, два мира, которые уже не могли существовать рядом в полном согласии или хотя бы видимости его. Первого эмира ханства несли на руках, как боевой туг, как некий символ, делающий восстание народа не выступлением недовольных простолюдинов, а бунтом всей Земли Казанской против засилья крымцев.
Глава 21
О волнении в народе Сафа-Гирею докладывали с самого утра. Гонцы с площади прибывали ежечасно. Придворные, собравшиеся в Тронном зале дворца, казались напуганными, но хан был спокоен. Беки, огланы, мурзы и есаулы выпрямляли спины и расправляли плечи, когда видели спокойную уверенность своего господина. Глаза вельмож загорались боевым огнём, их пальцы крепко сжимали рукояти сабель. Сафа-Гирей с минуты на минуту ожидал известия о прибытии своих тысяч из имения ханбики Гаухаршад. Его гордость – конница, которую он сам взлелеял и выпестовал, должна была подавить людской гнев, залить кровью дерзких, посмевших оспаривать решения повелителя и его владычество над этим ханством.
Время шло, гонцы, прибывавшие во дворец, сообщали о возрастающей буре на площади, но не один не принёс желанной вести. Кто-то из нукеров доложил о том, что урусов приготовили к казни. Сафа-Гирей вышел во двор, оглядел измученные лица московских посланцев. Их роскошные одежды померкли от грязи темниц, пышные меха свалялись, нечёсаные бороды торчали клоками. Главный посол Полев пытался держаться прямо, но в его глазах Сафа-Гирей прочитал страх. «Я их казню, как только мои отважные тысячи разметают бунтовщиков», – отстранённо подумал повелитель. Он поймал себя на том, что вид униженных послов не радует его, и сам он чувствовал неясную пока тревогу и беспокойство. «Где же мои воины? Почему нет известий от них?»
Если бы казанскому хану в тот миг открылась правда! А правда была проста: те, кого Сафа-Гирей так безуспешно призывал, лежали поверженными казаками ширинского эмира. И случилось это с подачи ханбики, которой повелитель так доверял. Тысячи не могли прийти на помощь своему господину, на окраинах аулов ханбики Гаухаршад местные жители рыли для убиенных воинов общие могилы.
На Казань опускался тёплый весенний вечер, во дворцах карачи, мимо которых шли толпы людей, благоухали первым цветом сады, птицы пели на деревьях, и ничто в этом мире не предвещало скорого кровопролития. К вечеру накал страстей на площади достиг предела. Толпа, которую разжигали выкриками благочестивые муллы и воинственно настроенные сторонники заговора, сдвинулась с места и пошла на дворец.
Ворота Ханского двора распахнулись внезапно. Сотни крымской гвардии, возглавляемые аталыком Али-Шахкулом и беком Растом, вскинули обнажённые клинки и бросились на казанцев. Наконец две силы схлестнулись, сошлись чёрными волнами ненависти. Один миг, и они уже захлёбывались в крови и неиссякаемой вражде. Слепой гнев двигал людьми, страха не было ни у кого. Падали казанцы, сражённые клинками ханских слуг, гибли и воины, которых разъярённая толпа стаскивала с коней, топтала ногами и забивала кольями. Чей-то долгий истошный крик, полный боли и животного ужаса, долго висел над площадью и улицами крепости, его подхватывал другой крик и десятки, следующих за ним. Но все они сливались в один – нечеловеческий и страшный в своей безысходности вопль. Души правоверных сотнями отлетали к небесам, равнодушным к тому, что происходило в этом страшном месиве человеческих тел. А люди на грешной земле уподоблялись зверям и бились во всеобщей тесноте не только посредством оружия, но и руками, ногами, зубами…
В стычку вступали всё новые и новые силы. Со стороны казанцев на сотни ханской гвардии надвигались нукеры эмиров, беков, мурз и огланов, которые встали на сторону заговорщиков. Вскоре последние десятки крымцев, теснимые толпой, вбежали на Ханский двор и прикрылись, как щитом, тяжёлыми воротами. А над бунтовщиками взвивался очередной, уже торжествующий крик. К площади тащили избитых и израненных ближайших вельмож хана Сафы – Али-Шахкула и бека Раста. Ненавистных народу слуг повелителя вытолкнули на помост, где ранее ожидалась казнь московских послов. Кто-то отчаянный тут же вызвался стать палачом. Неумелый топор несколько раз скользнул мимо шеи, пробивая голову несчастного ханского аталыка. Толпа ревела и заглушала вопль, извергаемый из груди Али-Шахкула. Сибирского бека, бледного как смерть, поставили на колени следующим, его губы продолжали шептать молитвы, когда топор опустился на шею. В этот раз добровольный палач оказался ловок и справился со своим делом. Отрубленная голова скатилась с окровавленного топчана и упала рядом с изуродованным телом Али-Шахкула.
Сиди-оглан ворвался во дворец в разгар сражения. Он упал на колени перед Сафа-Гиреем, склонил голову:
– Повелитель, пора уходить! Через двор не пробиться, надо идти подземным ходом.
Хан гневным взглядом окинул оглана:
– Но где наши воины?! Где мои тысячи, которые рвались в битву?! Где они, изменники, которых я кормил и содержал
