Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова
– И вы на моей стороне, высокочтимая ханбика?
– Я всегда поддерживала вашего дядю – хана Сагиба! – воскликнула Гаухаршад. – Как тень сомнения могла пасть на меня, господин? Вы можете опасаться Булат-Ширина и предателей эмиров, знатных лишь своей принадлежностью к золотоордынским родам. А дочь хана Ибрагима всегда на вашей стороне, повелитель! Только ведь я женщина, слабая и порой скудная умом… но всё, что вам будет нужно от меня, я отдам, как только потребуется.
Гаухаршад ещё раз поклонилась, ощутила, как струйки пота потекли из-под объёмной собольей такьи:
– А теперь позвольте, великий хан, удалиться, ноги не держат меня. Столько волнений для женщины моего возраста вредны для ума и сердца.
Сафа-Гирей, вполне довольный беседой, лично сопроводил ханбику, кликнул у дверей слуг.
– Я надеюсь на вас, госпожа, – шепнул он.
А Гаухаршад подметила про себя: «Не так уж хороши дела у мальчишки, если он пытается ухватиться за такую соломинку, какой кажусь я».
Высокочтимую госпожу до Кичи-Сарая сопроводила охрана повелителя, и это не преминули не заметить внимательные глаза Булат-Ширина, чьи владения находились напротив дворца казанской ханбики.
Глава 19
В Москве бакши Ибрагим писал воззвание к казанцам, черемисам и прочим народам, населявшим ханство. Учёный слог бакши, его дарование и крепкая вера в правильность выбора помогали находить нужные слова. Не строки летели из-под каляма, а искры, призванные зажечь огонь негодования в сердцах тысяч людей против крымских хищников, которые засели в казанском дворце. «Правоверные ханства великого! К сердцам и чистым душам вашим обращаюсь. Хан Сафа послан самим Иблисом коварным, желает погубить он наш народ и Землю Казанскую отдать на разграбление и поругание! Растеряв разум, призывает он на наши головы гнев московского господина, а с гневом великого князя Василия придут в ханство разрушения, смерть, голод и бесчисленные беды. Возжелайте, правоверные, иной доли для себя и своих детей! Московский господин просит нас подняться и прогнать крымца, а за то обещана нам прежняя жизнь, как было при благословенном хане Мухаммад-Эмине, и освобождение наших братьев-правоверных, которые томятся в плену. Верьте, придёт на нашу землю мир и осыплет Аллах нас благодатью своей…»
Казанские послы – беки Табай и Тевекель давно согласились подписать воззвание. Теперь они сидели в ожидании в Посольском приказе. Писцы переписывали воззвание на чистые листы: одно для Казани, другое – для Арска, третье – для черемисских земель. Так и полетят они птицами, несомые гонцами на быстроногих скакунах. Зычные глашатаи зачитают послание на базарных площадях. А муллы и дервиши будут доносить эти слова до душ правоверных в мечетях по указанию сеида – яростного противника хана Сафы. Да будет велик Аллах, да примет он жертву, которую заплатят казанские вельможи, когда отдадут Сафа-Гирея в обмен на мир и спокойствие в ханстве Казанском!
Гаухаршад, хитро прищурившись, глядела на Булат-Ширина. Улу-карачи осмелился прийти к ней лишь спустя два месяца после ареста русского посла на Ханском дворе. Всё это время ширинский эмир решал непростую задачу. Он видел, как часто Гаухаршад посещала повелителя, как ласково и с почтением её принимал Сафа-Гирей, но в глубине души Булат-Ширин таил уверенность в том, что ханская дочь ведёт свою игру. Они давно не были так близки и не говорили друг с другом по душам. Ханбика постарела, погрузнела и уже не влекла эмира ни как женщина, ни как представительница рода Улу-Мухаммада. Он и сам был не молод, и его года перевалили за пятый десяток, но красавицы ещё загорались от его взора, и на охотах Булат-Ширин скакал в числе первых. Эмир улыбнулся женщине, которая пыталась упрятать свой возраст за слоем белил, румян и за обилием сверкающих одежд и дорогих украшений:
– Вы, как всегда, неотразимы, благородная ханбика!
– Но всегда готова отразить ваши нападки, могущественный улу-карачи, – парировала Гаухаршад. – Льстивые слова – всего лишь дым от костра сомнений. Вы считаете, что я поддамся на них и растаю от речей, которые давно уже не задевают моего сердца. Оставим же в покое мою внешность и займёмся делами. Помнится, меня учили: нельзя поддаваться на обман врага и не следует покупать славословия у льстеца; один расставит сети хитрости, другой раскроет глотку жадности.
«Острый ум, это то, что в ней неизменно, а с годами становится всё отточенней и изощрённей», – с удовольствием отметил ширинский эмир.
– Напрасно вы считаете меня своим врагом, высокочтимая ханбика! Я слышал, госпожа, что вы ищете друзей не в том саду, ведь ваши друзья должны быть достойны великой дружбы с вами, и расти, подобно душистым яблокам, на одном дереве, – с неизменной улыбкой на устах проговорил Булат-Ширин. Он последовал приглашающему жесту женщины и устроился на широком кресле с яркими атласными подушечками.
Гаухаршад рассмеялась, она наслаждалась высотой своего положения. Ханбика без стеснения разглядывала ширинского эмира, радовалась тому, что он сам пришёл к ней и, как и молодой хан, нуждался в её помощи. Не будь хан Сафа из ненавистного ей рода Гиреев, она бы с удовольствием подставила ножку могущественному главе дивана, но ненависть к крымцам пересиливала, а оттого сегодня она была на стороне Булат-Ширина.
– Не вы ли набиваетесь ко мне в друзья, дорогой улу-карачи?
– Я стану самым бесценным камнем в шкатулке, где вы храните сердца своих друзей, – улыбнулся в ответ мужчина.
Ханбика оправила покрывало, полюбовалась дорогими самоцветами, горевшими на её пальцах, и проговорила со скрытой усмешкой:
– Всё верно, эмир. Но…
Ты различай скорлупу и ядро.
Представиться другом не так уж хитро.[132]
Булат-Ширин прищурил глаза. Он ощутил досаду оттого, что разговор не пошёл по пути лёгкой, игривой шутки. Он всегда ощущал разочарование рядом с этой женщиной. Она была непредсказуема и вела себя не так, как все известные ему представительницы слабого пола.
Эмир осторожно кашлянул, спрятал своё смятение за привычным поглаживанием бородки и взглянул на ханбику уже серьёзней:
– Вы слышали, госпожа, что арские князья восстают против хана Сафы?
– Кучка сброда с заржавелым оружием, – небрежно усмехнулась Гаухаршад. – Какой вред они могут причинить неприступным стенам цитадели, которую не смогли взять даже урусы со своими полками и пушками?
– А ещё горные черемисы, – добавил Булат-Ширин.
Ханбика рассмеялась уже откровенно:
– А я слышала, что повелитель не выпускает вас из Казани! За вами повсюду следят, и вы не можете собрать отряды своих вассалов, чтобы скинуть хана с трона.
Улу-карачи опустил глаза.
– Вот истинная правда, – подытожила Гаухаршад.
Она поднялась, прошлась по комнате, постояла у двери и, резко распахнув створки, выглянула наружу. Ханбика удовлетворённо
