Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова
– Загляните-ка в бумагу, какую привёз хозяйский пёс!
Нукеры повелителя бросились к боярскому сыну, выдернули из его рук кожаный мешок с грамотой. Сафьяновый футляр полетел на землю, за ним и мешочек из узорной парчи, пала на снег сорванная смелой рукой великокняжеская печать. Подскочивший толмач повелителя бойко и быстро прочёл всё, что было написано в грамоте.
– Иного от господина урусов я и не ждал. Одни лишь приказы покорным слугам своим, вот что содержит грамота князя московитов. Только об одном своём предательстве князь упомянуть позабыл…
Сафа-Гирей, не оглядываясь, сделал знак рукой, и из толпы военачальников вытолкнули невзрачного, рыжего черемиса в старом овчинном полушубке и лаптях, надетых поверх холщовых чулок.
– Говори! – строго приказал хан.
Черемис поклонился господам, от волнения при виде столь огромного числа знатных вельмож он принялся заикаться, но вскоре пообвык и заговорил складней:
– Я – охотник. Со шкурками часто бываю в Нижнем городе, что урусы зовут Новгородом. Месяц назад тоже отправился туда на ярмарку. А там по городу возят Шах-Али и говорят: «Вот смотрите, наш государь великий князь Василий управляет ханством Казанским, и скоро он посадит на трон Казани повелителя, угодного ему. Сей Шах-Али показал себя правителем, верным великому князю, оттого государь приказал поставить на ханство его, а гиреевского крымца, как приблудную собаку, гнать прочь».
Последние слова черемис произнёс совсем тихо, но в воцарившейся тишине казанцы расслышали всё до словечка и даже тяжёлое дыхание молодого хана. Сафа-Гирей взглянул на толпу эмиров, беков и мурз, которые составили ядро его противников. От холодного взгляда тёмно-серых глаз всем царедворцам сделалось зябко, мурашки побежали по спинам, но никто не осмелился шевельнуться. Такого повелителя они не знали и никогда не видели. Перед ними стоял настоящий Гирей – жёсткий, гневливый и непомерно гордый. Лишь улу-карачи Булат-Ширин шагнул навстречу страшной в своём безмолвии ханской ярости, вскинул голову, принимая вызов казанского господина:
– Опомнитесь, повелитель, вы принимаете слова лгуна, неграмотного инородца за правду и хотите порвать нити хрупкого мира, которые мы все тянули с таким трудом! Вы считаете разрыв добрых отношений с Москвой доблестью? Но ваша доблесть зовётся безрассудством, вы погубите и себя, и народ, который вверился вашим заботам!
– А вы глухи, великий эмир Булат-Ширин! Вы слышали недостойные слова договора, который ставит наш народ на колени, и соглашаетесь со всем, что содержит этот лист, пропитанный ложью и предательством! За каждой его строкой стоит подлый заговор!
– Казани не нужна новая война!
– Но ханству, которым правлю я, не нужен и такой мир! – Сафа-Гирей с треском разорвал лист договора, бросил его на снег. Он резко обернулся к нукерам, которые ожидали приказания, коротко, но властно бросил:
– Схватить посла!
Карачи заволновались, Булат-Ширин подался вперёд, но воины хана, словно джины из лампы, выскочили из-за их спин и притушили воинственный пыл казанских вельмож. Им оставалось лишь наблюдать, как потерявший свою важность посол Полев и его свитские, погоняемые пинками и тумаками, скрылись за железными решётками ханского зиндана. Когда всё затихло, придворные оборотились к Сафа-Гирею. Тот стоял посреди двора, властно расставив ноги в расшитых ичигах и засунув крепкие пальцы за широкий пояс из золотых блях.
– Что же теперь, повелитель? – вопросил один из его сторонников. И все невольно подались вперёд, ожидая ответа хана.
– Я уже отослал великому князю свои условия мирного договора. Пока Москва не согласится с моими условиями, мира между нами не будет! – жёстко бросил Сафа-Гирей и пошёл во дворец, бросив на ходу: – Проводите высокочтимых карачи и уважаемых вельмож с моего двора.
Госпожа Гаухаршад сквозь цветные оконца галереи наблюдала, как с позором удаляются с Ханского двора гордые эмиры. Она улыбнулась, заметив Булат-Ширина, – улу-карачи с мрачным видом взбирался на своего коня. Гаухаршад оправила одежды и поспешила в сторону приёмной казанского господина. Она проникла во дворец, как только воины Сафа-Гирея напали на свиту московского посла. Стража повелителя не посмела преградить путь почтенной ханбике. Должно быть, им подумалось, что женщина испугалась предстоящей стычки. Гаухаршад ещё раз порадовалась своей ловкости, когда увидела, как обошёлся хан со знатнейшими вельможами государства. Сейчас она спешила оказаться перед взором Сафа-Гирея, и пропуском против его негодования служило письмо, которое молодой повелитель направил ханбике накануне. В нём, этом небольшом и почтительном послании, Сафа-Гирей просил высокородную госпожу посетить дворец для тайной беседы.
Гаухаршад не сомневалась, о чём должна была пойти речь: хан искал себе новых сторонников, и ей льстило, что крымец разглядел в ней достойного соперника, которого следовало переманить на свою сторону. Ещё сегодня утром она не желала отвечать на приглашение повелителя, но события, произошедшие на Ханском дворе, заставили Гаухаршад переменить планы.
Сафа-Гирей был раздражён и не сразу принял почтенную ханбику. Ей пришлось подождать некоторое время и окончательно укрепиться в своём решении. Гаухаршад решила поиграть с безрассудным мальчишкой, возомнившим себя великим правителем, а заодно припугнуть союзом с ханом своего извечного соперника – улу-карачи Булат-Ширина.
Наконец её ввели в приёмную казанского господина. Нукеры, склонившись, попятились к выходу, мягко захлопнулись резные створки дверей. Ханбика притворно вздохнула и приложила к глазам шёлковый китайский платок, расшитый павлинами:
– О повелитель, большие потрясения ожидают Казанскую землю! Вы как безудержный барс, как смелый беркут вступили на путь борьбы с опасностями жизни!
– А вы желали, чтобы я уподобился покорному верблюду, несущему груз оскорблений правителя неверных? – желчно отозвался молодой хан.
– О Аллах, грешны мы в гордости своей неуёмной. Стояла я у Ханских ворот, мой господин, и вспоминала строки бессмертного Низами:
Коль порою жало горя поражает в грудь,
В эти дни броню терпенья, сын мой, не забудь.
– К чему же нам броня терпения, уважаемая ханбика, если кольчуга отваги сподручней?
Гаухаршад вздохнула. «Он смел, – подумала она, – но безрассуден и глуп, как многие из тех, кого груз лет ещё не наградил осторожностью, благоразумием и мудростью. Но мне это на руку!»
– Вы отважней любого в нашем ханстве, повелитель! – Она поклонилась как можно ниже, несмотря на громоздкие меха, которые мешали излишним её телодвижениям. – Я вижу, что Всемогущий Аллах вознаградил нас достойным ханом. Нам ли терпеть узду урусов, нам ли не брать поводья войны в руки? Сколько смелых предков покоится в этой земле, сколько доблести кроется в казанском народе, сколько славных побед помнится?!
Она говорила и говорила, восторженно разводила руками и не забывала вставлять в речь слова лести и восхваления молодого хана. Сафа-Гирей успокоился окончательно. Он
