13 часов - Джеймс Гровер Тэрбер
«У меня нет слёз, – отвечала Хагга. – Некогда я плакала, когда корабли опаздывали, когда ручьи пересыхали, когда мандарины перезревали, когда овечке соринка в глаз попадала. Но теперь я не плачу». Её глаза были сухими как пустыня, а рот казался высеченным из камня. «Тысячу гостей я выпроводила отсюда с пустыми карманами. Входите, но я больше не плачу».
В темной комнате стояли стол и стул, а в углу был какой-то дубовый сундук, окованный медью. Голакс улыбнулся, затем нахмурился и сказал: «От моих историй заплачет палач, зарыдает убийца безвинных крох, пробудится дракон, от слёз незряч, и даже у Тодала вырвется вздох».
Мгновенно поседели волосы Хагги при упоминании Тодала. «Я могла зарыдать, если свадьба прошла под апрельской луной, но теперь я не в силах заплакать об умерших ясной весной».
«Да ты как рыба холодна», – раздражённо сказал Голакс. Он сел на пол и стал рассказывать истории – о страшных казнях королей, о волчьих стаях средь полей, и как злодей душил детей среди рассыпанных костей.
«Нет у меня слёз», – сказала Хагга.
Тогда он рассказал ей, как лягушек судили за жабу, попавшую в пиво, и отняли у них сладоквачие и квакодиво.
«Я не плачу», – сказала Хагга.
«Посмотри, – сказал Голакс, – и послушай! Принцесса Саралинда не сможет выйти замуж за этого юношу, если в нужный час он не выложит тысячу яхонтов на стол кому следует».
«Я бы заплакала для Саралинды, если бы могла».
И тут Принц подошёл к дубовому сундуку, взялся за его крышку и поднял её. Сияние наполнило комнату, осветив даже самые тёмные углы. В сундуке лежало не меньше десяти тысяч яхонтов, самых прекрасных, именно таких, что требовались Герцогу. Алмазы вспыхивали, рубины сияли, сапфиры и изумруды горели. Принц и Голакс изумленно посмотрели на Хаггу. «Это яхонты смеха, – сказала она. – Две недели назад я проснулась и нашла их на своей постели. Я над чем-то до слёз смеялась во сне». Голакс в ликующем восторге загрёб сияющую пригоршню яхонтов, затем и другую. «Оставьте их, – сказала Хагга. – У яхонтов смеха есть одна печальная особенность. Через две недели они превращаются обратно в слёзы. Сейчас как раз исполняется ровно четырнадцать дней до последней минуты с тех пор, как я нашла их и сложила в сундук».
И в этот миг умерли цвет и сияние. Алмазы потускнели, изумруды расплылись, и все самоцветы смеха Хагги превратились в слёзы с тихим звуком, похожим на вздох. Ничего не осталось в сундуке, кроме прозрачной мерцающей жидкости…
«Вспомни! – закричал Голакс. – Вспомни, о чём ты смеялась во сне!»
Пусты были глаза Хагги: «Не помню, ведь прошло уже две недели».
«Подумай!» – сказал Голакс.
«Подумай!» – повторил Зорн Зорнийский.
Хагга нахмурилась и ответила: «Я никогда не запоминаю сны».
Голакс заложил руки за спину и задумался: «Насколько я помню, яхонты печали вечны. Таков был дар короля Гвейна Доброго. Да, но чем он был занят в тот час за столько лиг от Королевства Тысячелистников?»
«Охотой на волков, я уже говорила», – отвечала Хагга.
Голакс нахмурился: «Я учёный человек и умею рассуждать логически. Из-за какого события этого ужасного дня он решил, что печаль дороже смеха? Почему яхонты смеха превращаются обратно в слезы?»
«Это из-за владельца ближней фермы, который смеялся, – сказала Хагга. – Вот тогда король и сказал – я передумал, и поправлю твой дар. Самоцветы, рождённые смехом, мимолетной пусть будут утехой».
Голакс вздохнул: «Терпеть не могу, когда передумывают». Его глаза загорелись, и он стиснул руки: «Я её до слёз рассмешу».
Голакс стал рассказывать разные смешные истории, но глаза Хагги оставались сухими как кварц, а губы её – словно высеченными из агата. «Я никогда не смеюсь над тем, что было, или есть», – сказала она.
Голакс улыбнулся. «Ну, тогда мы займемся небывальщиной. Сейчас придумаю», – сказал он, и задумался.
Знаменитый хромой балерун
Исполнял антраша, словно вьюн,
Но, хоть криво, хоть прямо,
В оркестровую яму
Попадал он под пение струн!
Хагга расхохоталась, и в этот миг семь лунных камней скользнули по её щекам и со стуком посыпались на пол. «Ага, она плачет полудрагоценными камнями!» – завопил Голакс. Он попробовал ещё раз.
Посреди Тавистокских болот
Жил эсквайр, то ли Пол, то ли Глот.
Полбыка он глотал,
А потом пропадал,
Потому что схватило живот.
Хагга расхохоталась ещё больше, и семь бриллиантов скатились с её щек и застучали по полу. «Бриллианты! – простонал Голакс. – Теперь она плачет настоящими драгоценностями!»
Юный Принц тоже попробовал рассказывать смешные истории, но получил за свои труды лишь дождик из турмалинов и кошачьего глаза, да струйку жемчужин. «Герцог терпеть не может жемчуг, – жалобно сказал Голакс, – он считает, что его рыбы мечут».
В комнате становилось всё темнее, и уже с трудом различались предметы. Пропали луна и звёзды. Все трое стояли неподвижно как статуи. Голакс откашлялся. Принц развёл руки и снова скрестил их. И вдруг, без причины и повода, посреди тьмы и холода Хагга начала смеяться. Никто не сказал ни слова, ни стиха, сова не ухнула, улитка не проползла, но Хагга всё смеялась и смеялась, и драгоценные камни катились с её щёк и падали на пол, пока хижина не наполнилась по щиколотку алмазами и рубинами. Голакс отсчитал тысячу и сложил их в заранее подготовленный бархатный мешок. «Надеюсь, что она смеялась над одной из моих историй», – сказал он.
Зорн Зорнийский коснулся руки Хагги. «Пусть Господь согреет тебя зимой и принесет прохладу летом», – сказал он.
«Прощай, – сказал Голакс. – Спасибо тебе!»
А Хагга все смеялась и смеялась, и сапфиры сияли на полу, освещая Голаксу путь к двери.
«Сколько времени у нас осталось?» – вскричал юный Принц. «Как странно, – бормотал Голакс, – я мог поклясться, что она умерла. Впервые душа моя мне солгала».
«Сколько часов у нас ещё есть?» – умолял Принц.
Хагга уселась на сундук, продолжая смеяться.
«Должен признать, – ответил Голакс, – что у нас осталось только сорок часов, но зато обратный путь всё время под гору».
Они вышли в безлунную ночь и стали всматриваться в темноту.
«Думаю, нам сюда», – сказал Голакс, и они пошли по указанному им
