13 часов - Джеймс Гровер Тэрбер
Эпилог
На четырнадцатую ночь Герцог в зале морёного дуба пожирал глазами свои драгоценности, как вдруг они с лёгким звуком, похожим на вздох, превратились в слёзы. Смех Хагги запятнал бахрому его перчаток. Он вскочил на ноги, выхватил шпагу и закричал – «Шептало!» Во дворе замка шесть напуганных гусей прекратили поиски слизняков и вытянули шеи к окнам дубового зала. «Какой удар…» – воскликнул Герцог, с отвращением глядя на лужу растаявших яхонтов, растекающуюся по столу. Его монокль выпал. В полной тишине он разрубил шпагой пустоту. Что-то кралось через зал, словно обезьяна или тень. Факелы на стенах начали гаснуть, часы – останавливаться, и в зал хлынул холод. Замок наполнился запахом старых заброшенных покоев и тонким кроличьим визгом.
«Ну, иди сюда, ты, чмок и глот!» – взревел холодный Герцог. «Ты можешь спрута напугать до смерти, ты, горбатое порождение брани и ненависти, но Герцога Гробстоунского ты не устрашишь!» Он осклабился. «Теперь, когда мои яхонты обратились в слизь, мне и жить незачем, в холоде и одиночестве. Защищайся, диван заплесневелый!» И тут Тодал начал глодить. Раздался сдавленный вскрик, и наступила тишина.
Когда Слуш, держа над головой зажжённый фонарь, вошёл в зал, там никого не было. Сверкающая шпага Герцога лежала на полу, а со стола капали яхонты Хаггиного смеха, которые, в отличие от вечных яхонтов печали, на четырнадцатую ночь превращаются обратно в слёзы. Слуш наступил на что-то, выскользнувшее из-под его ноги и откатившееся к стене. Он поднял и рассмотрел в свете лампы маленький чёрный мячик с ярко-красными совами. Последний соглядатай Герцога Гробстоунского одиноко и печально стоял посреди мрачного зала. И в этот миг откуда-то издалека ему послышался звонкий смех.
Послесловие переводчика
Джеймс Тёрбер (1894–1961) – американский писатель и художник-карикатурист. Широко известен благодаря своему трагикомическому рассказу «Частная жизнь Уолтера Митти», который неоднократно экранизировался. Основной областью творчества Тёрбера были юмористические рассказы, для которых он выполнял и рисунки. Среди многочисленных трудов Тёрбера есть несколько сказок. «Тринадцать часов» – одна из них, и она уникальна благодаря нескольким особенностям.
Во-первых, сказка написана необычным языком. Тёрбер неоднократно выдумывал слова, которых нет в английском языке, например, глагол to gleep («глодить», что-то похожее на «глодать», и оттого особенно жуткое) или существительное ert («эрт», волшебник, отсюда «эртия» – магическая способность). Такие своеобразные неологизмы одноразового использования (они встречаются только в этой сказке) критики назвали «тёрберизмами».
Во-вторых, текст представляет собой своеобразное смешение стихов и прозы – то и дело, как в речи персонажей, так и в авторском описании упругая и напряжённая проза сменяется стихами, метрическими, обычно с рифмой, но иногда и белыми. При этом Тёрбер не выделял стихотворные фрагменты из общего текста, они слиты воедино с прозой, и получается перетекание от стихов к прозе и обратно, и так на протяжении всей сказки.
В-третьих, в произведении Тёрбера постоянно соседствуют юмор и ужас, романтика и абсурд. Это эксцентрическое соединение, казалось бы, противоположных элементов позволяет, на мой взгляд, искать истоки сказки в британской культуре: в готическом романе, кельтских преданиях и английском юморе. Поразительна естественность переходов от страшного к смешному, от отчаяния к надежде, немедленно оказывающейся иллюзорной и комичной. Достаточно вспомнить, как Голакс рассказывает Зорну о своих непутёвых родителях и о собственных поисках выдуманного им же самим сокровища.
Удивительны два главных героя – Герцог и Голакс. Воплощение зла, могущественный Герцог, устрашает своей силой и злобой, а добрый волшебник Голакс и смешон, и немощен, и нередко просто растяпа – но как же он прав, говоря: «Хромее Герцог старости моей, я ниже ростом, чем он холодней, но всё же более всего чудней, что я его, столь мудрого – умней». Добро, внешне беспомощное, слабое, и как будто даже толком не владеющее волшебством, всё-таки побеждает.
Но при этой безусловной победе добра, у читателя по прочтении сказки остаётся ощущение неизбывной печали. Трагичен кульминационный момент, история плачущей самоцветами Хагги, и символичны мимолётность смеха и вечность горя. А финальный аккорд, когда Слуш находит посреди мрачного зала детский мячик, игрушку замученных Герцогом детей, погружает в глубокую скорбь. И это справедливо, потому что даже в часы триумфа и отмщения невозможно забыть злодеяния и невозможно вернуть жизнь безвинно погубленным. Этот горестный итог возвышает детскую волшебную сказку, придавая ей особую нравственную силу.
Никита Брагин
