Бывшие. Когда ты ушел, я осталась одна - Аля Полякова
Он протягивает руку и неожиданно отводит с моего лба упавшую прядь волос. Его теплые пальцы мягко касаются моей кожи. Он не убирает их, и я тоже не говорю, чтобы убрал… Не хочу говорить. Хочу стоять так, ощущая его прикосновение, и пусть все летит к чертям.
И что-то происходит между нами в этот миг. Как смерч, который налетает в одно мгновение, затягивая в свою бушующую сердцевину все вокруг… Затягивая в нее меня так сильно, что я даже неосознанно подаюсь вперед, навстречу Дане.
Меня так давно никто не целовал…
Громкое мяуканье Жирка, прозвучавшее как сирена в тишине, заставляет меня испуганно отскочить от бывшего мужа, так что я больно ударяюсь локтем о дверной косяк.
— Ой… Ай… Я… — бормочу несвязно, пряча глаза.
Это ж надо такому случиться! Едва не полезла к Городецкому целоваться просто потому, что он как-то особенно проникновенно посмотрел мне в глаза. Глупые гормоны в голову ударили — не иначе. Походу ребенок в курсе кто его папочка и хочет чтобы мамочка была к нему по-ближе. Я мое мнение как-то будет учитываться в этом вопросе?
Даня прочищает горло и открывает передо мной дверь в одну из гостевых спален.
— Мне подходит, — говорю я торопливо, даже не глядя по сторонам, больше всего желая, чтобы он сейчас ушел, а я перевела дух.
— Тут ванная и туалет, — сообщает он спокойно. — Чемодан принесу сейчас.
— Ага, — бормочу я, опуская, наконец, Жирка на пол. Просто у меня так сердце колотится, боюсь бедного кота оглушить.
Пока Городецкий ходит за моими вещами, я прохожу в комнату и опускаюсь на идеально гладкое покрывало, накинутое поверх кровати.
Прижимаю руки к груди, пытаясь успокоиться.
— Обустраивайся, — говорит Данил, прикатывая чемодан. — Я закажу обед. Ты бы что хотела?
— Я не очень голодна.
— Тебе нужно хорошо питаться. Подумай.
— Мне все равно, закажи на свой вкус.
— А говорят, что у беременных есть особые предпочтения.
— Не знаю, — я пожимаю плечами. — У меня пока не появились. Только помидоров хочется.
— Ладно… Закажу помидоры, — Данил запускает ладонь в волосы на затылке, будто нервничает. — Тебе тут будет удобно?
— Все в порядке. Спасибо.
— Отдохни. Как привезут еду и вещи для твоего кота, я позову… А где, кстати, кот?
Я оглядываюсь по сторонам, но Жирка не вижу. Надо же, я думала, он от меня ни на шаг не отойдет, пока не освоится…
— Пошел осматривать владения, — предполагаю я.
— Ладно. Я пошел. У меня еще есть кое-какие дела.
— А тебе не надо на работу?
— На сегодня все отменил.
— Ммм… Из-за меня? — спрашиваю удивлённо. Раньше Даня ни за что не отменил бы рабочие дела. Бизнес — превыше всего, это всегда была его мантра.
— Из-за тебя и нашего ребенка, — отвечает он предельно серьезно. — А теперь, ради бога, полежи. Ты опять выглядишь бледной.
Не бледной. Нет. Просто я, наконец, перестала краснеть в его присутствии. Но я ему, конечно, об этом не скажу.
Даня уходит. Я неторопливо достаю из чемодана вещи и перекладываю их в огромный шкаф. Жирок вскоре возвращается из своей экспедиции по дому и начинает ластиться у ног.
— Где ты был, бандит? — спрашиваю я, наклоняясь, чтобы почесать у него за ухом.
Кот довольно урчит. Видимо, уже освоился. И без присутствия Данила в комнате ему тоже легче дышать…
— Да еб твою мать, Катя! — доносится до меня рев Городецкого из прихожей. — Твой кот нассал в мои ботинки.
Раздается гулкий звук приближающихся шагов. Мы с Жирком испуганно переглядываемся. А потом он с разбега запрыгивает на мои руки, пытаясь спрятаться от неминуемой кары.
— Шшш, малыш, — шепчу я, прижимая к груди. — Не бойся. Я тебя в обиду не дам.
Глава 18
Катя
Просыпаюсь от спазмов в животе. Резко отбросив одеяло и возмущенного Жирка с него, бегу в уборную, где меня в течение следующих минут выворачивает наизнанку желчью и вчерашним ужином.
Бессильно откидываясь на кафельную стену, вытираю рот тыльной стороной ладони и прикрываю глаза. Горло жжет, живот все еще крутит. Ну, пипец…
— Ты в порядке? — раздается рядом обеспокоенный голос Городецкого.
Боже, я даже не слышала, как он подошел! И давно он здесь наблюдает?
— Это просто токсикоз, через недель восемь должно отпустить. Или стать еще хуже, — говорю, поворачивая голову к Данилу.
Он даже после сна выглядит обалденно. Растрепанные волосы рвано торчат в разные стороны, веки чуть припухли, а на правой щеке еще не сошел след от подушки. И одет он только в низко сидящие пижамные штаны. Настолько низко, что у меня почти не остается простора для фантазии, когда я заставляю себя притормозить взглядом на дорожке темных волос, убегающую под пояс.
Мой взгляд возвращается к его груди, где сейчас отчетливо видна его татуировка.
Это оказывается кино-билет в обрамлении колючих роз. К горлу поднимается новый спазм тошноты, и я с трудом его проглатываю.
Неужели? Да не может быть…
Зачем Городецкому делать себе тату, которое хоть как-то может быть связанно со мной? Ведь наше первое свидание было в кинотеатре…
Если подойти ближе, то наверное я могла бы разглядеть дату и место. Но тогда пришлось бы пялиться, а пялиться на бывшего мужа я не хочу. По крайней мере так открыто, чтобы он это видел.
— Я принес тебе воды. Еще что-то нужно? Хочешь есть? — спрашивает Городецкий, протягивая мне высокий прозрачный стакан для сока.
И когда я забираю его, Даня накидывает себе на шею полотенце висящее на сушилке рядом. Вновь скрывая от меня свой рисунок на груди. Хм, интересно. Специально прячет?
— Будешь мне готовить? — спрашиваю сипло.
— Могу сделать омлет и пожарить сосиски. Кажется есть еще авокадо и апельсиновый фреш могу организовать.
— Кто ты и что ты сделал с моим бывшим мужем, который раньше даже не был в курсе, как включить плиту? — я пытаюсь пошутить.
— Когда от меня ушла жена и у меня не было денег на личного повара, пришлось научится готовить базовый набор, чтобы не сдохнуть с голоду, — отвечает Даниил мне в тон без тени юмора.
Протянув мне руку, помогает подняться и аккуратно убирает прилипшие к моей щеке волосы. Городецкий смотрит на меня с неприкрытой нежностью, от которой спазмы в моем животе превращаются в легкое порхание крыльев бабочек. Опять гормоны шалят. Пока они совсем не распустились, решаю выяснить кое-какие вопросы у своего бывшего.
— А как же твоя мать? Она не
