Бывшие. Когда ты ушел, я осталась одна - Аля Полякова
Ребенок, Городецкий, участие в этом «сводничестве» Шахова. Господи, во что превратилась моя простая, понятная и такая скучная жизнь?
Пока Данил носится где-то по коридору в поисках воды (хотя кулер есть прямо за углом, но я ему, конечно, об этом не сказала), я пытаюсь привести в норму дыхание, а вместе с ним и сердцебиение.
Дышу медленно, с расстановкой, а мои руки в этот момент лежат на животе.
Там ребенок? Маленькая жизнь? Часть меня и… Плевать, что отцом по нелепому стечению обстоятельств стал мой бывший муж. Этот ребенок — он мой. Долгожданный. Я уже знаю, что буду любить его больше всего на свете.
Данил возвращается через какое-то время с пластиковым стаканчиком, заполненным водой. Вручает мне его, сам опускается на корточки у моих ног, следит за тем, как я медленно пью.
Вот он — момент, который я миллион раз видела в своих мечтах. Городецкий у моих ног. Не валяется, конечно, моля о прощении, как я себе воображала, но все же…
Когда после короткого стука вдруг открывается дверь в процедурную, мы оба резко оборачиваемся.
На пороге стоит Шахов. Обменивается суровыми взглядами с Городецким, потом смотрит на меня.
— Как чувствуешь себя, Катерина? — спрашивает спокойно.
— Нормально, — отвечаю я, отчего-то теряя красноречие.
— Новость, полагаю, тебе уже сообщили.
Я киваю, как болванчик.
— Я распорядился, чтобы тебе в кадрах выписали еще несколько выходных. Про результаты анализов никто, кроме меня не в курсе. Так что ты сама можешь решить, когда захочешь или не захочешь сказать коллегам. Только Вере позвони, я тебя умоляю. Она мне от беспокойства телефон оборвала. Но сообщать такие новости только ты вправе.
Я снова киваю.
— Я бы тебе рекомендовал не тянуть с постановкой на учет, — продолжает Шахов. — Тебе бы сделать дополнительные анализы, учитывая твое состояние. И отдохнуть.
— Я об этом позабочусь, — воинственно вклинивается в разговор Городецкий. — Я обо всем теперь позабочусь.
Шахов посылает ему скептический взгляд, на который мой бывший отвечает не менее язвительным. А я мысленно задаю себе вполне резонный вопрос: что между этими двумя произошло и почему создается ощущение, что у них есть секреты?
— Катя, тебе нужна помощь? — спрашивает главврач, игнорируя Данила. Явно намекает на то, что в случае чего может защитить меня от бывшего мужа.
— Я… — перевожу взгляд с одного на другого. — Нет, я справлюсь. Спасибо, Тимур.
Шахов кивает, мягко улыбается мне, потом снова обращается к Городецкому:
— Не заставляй меня пожалеть о том, что ты оказался здесь.
Когда мы вновь остаемся наедине с Данилом, я вопросительно приподнимаю брови, ожидая, что он скажет мне, что, черт возьми, только что произошло, но он хмурится и нахально бросает:
— Все, поехали. Я найду тебе самую лучшую клинику, где будут вести твою беременность.
— А меня ты спросить не забыл?
— А ты меня спросила тогда, когда убивала нашего первого ребенка двенадцать лет назад? — бросает он мне фразу, от которой я разлетаюсь на мелкие осколки.
Глава 16
Катя
Стою как громом пораженная. Как рыба выброшенная на берег, жадно хватаю ртом воздух, не в силах найти достойный колкий ответ. Мне больно от слов бывшего мужа. Так сильно больно, что я хочу чтобы он почувствовал эту боль физически.
— Какая же ты скотина, — произношу сквозь зубы.
Замахиваюсь, и моя ладонь со звоном соприкасается к колючей щекой Городецкого.
Слезы брызжут из глаз, и я с каким-то животным рыком накидываюсь на своего бывшего. Луплю его по груди, по лицу, куда могу дотянуться. Не знаю откуда у меня только силы на это беруться. Может быть это злость на то, что Даниил мог подумать обо мне такое, что я могла убить нашего ребенка. Или обида, которая тлела во мне годами. Не знаю… Только вот я замахиваюсь, снова и снова, сотрясаясь от собственных рыданий.
— С ума сошла? — зло и отрывисто бросает Даниил. — Угомонить, Кать.
Он ловит мои руки и стискивает пальцами запястья. Дергает к себе, впечатывая в свое тело. Пытаюсь вывернуться, чтобы ударить его еще раз. И еще раз. Чтобы он ощутил на себе всю ту гамму эмоций, которая разрывает меня сейчас изнутри.
Живот крутит спазмами, в горле ком, который мешает дышать, а по щекам не переставая текут слезы.
— Вот значит ты как обо мне думаешь? Что я убила его тогда? На зло тебе, что ли? — громко и истерично смеюсь, запрокинув голову, а потом замолкаю смотря прямо в пронзительные голубые глаза Городецкого в которых плещется беспокойство, злость и непонимание. — Это ты его убил.
— Что ты несешь? — встряхнув меня как тряпичную куклу говорит Даниил.
Он наклоняется ближе, так что наши носы почти соприкасаются. Прям как месяц назад, когда мы поддались чувствам и накинулись друг на друга с поцелуями. А потом и случился наш незащищенный секс. Теперь мы здесь. В этой точке, после которой не будет уже возврата назад в счастливое, но болезненное прошлое, и не будет никакого возможного будущего.
— Я любила того ребенка всем сердцем, прямо как тебя. Может даже чуть сильнее. Любила ту точку, которой он был на экране монитора, я слышала как бьется его сердце! Я ждала его! Я хотела его! Он был для меня центром моего мира! Он был моей семьей! Как и ты! — выкрикиваю в побледневшее лицо Городецкому свою боль. Мое душа кровоточит и разрывается на куски. Я уже никогда не смогу быть целой. — А потом ты мне изменил. Предал нас! Его и меня. И я не выдержала, мой организм не смог дать ему, то что нужно и отверг его! Нашего ребенка. У меня был выкидыш! И я нуждалась в тебе больше всего на свете… А ты… Ты предал нас… И он ушел. И… И когда ты ушел, я осталась одна! Совсем одна.
Я заканчиваю свой истеричный монолог и опускаю голову, не в силах видеть исказившееся от муки лицо Данила. Прижимаюсь лбом к его плечу и тихо плачу. Стараюсь успокоиться и дышать, чтобы не повторилась давняя история и этот малыш не решил меня покинуть. И потихоньку мне это удается.
Не знаю сколько мы так стоим с Городецким. Он больше не сдерживает мои запястья. Мои руки бессильно болтаются по бокам. А Даня меня обнимает. Баюкает в своих объятиях как маленького ребенка, утешает и покрывая невесомыми поцелуями мои волосы. Не отстраняется. Не отпускает. Молчит.
Я слышу как гулко
