Соседка снизу. Подарок на новый год - Настасья Райс
Хочется не просто впиться в её пухлые губки, хочется их поглотить. Затмить тот маленький, предательский вздох, что вырвался у неё секунду назад, собственным стоном. Чувствовать, как они податливо размягчаются под напором, как острые зубки на миг впиваются мне в нижнюю губу в ответ, прежде чем сдаться. Настя приоткрыла их в предвкушении. Это открытый, дерзкий вызов, который я сейчас, сию секунду, приму.
Настенька смотрит так, словно сама сейчас сорвется с цепи и набросится на меня. В глазах не пассивное ожидание, а буря. Та же самая лихорадка, что кружит голову и мне. Она вся сплошное напряжение, готовая вот-вот взорваться, и я знаю, что если я не сделаю этого первым, Снегурочка сама сотрёт эти последние сантиметры. И мы разобьемся друг об друга, как две волны в шторм.
— Чаю, кажется, придётся подождать, — произношу я голосом, который больше похож на низкое рычание где-то в груди.
И я сокращаю эти ничтожные, ненавистные сантиметры между нами, уже не сдерживая порыв. Не наклоняюсь, а набрасываюсь на ее рот. Руки сами находят её лицо, впиваюсь пальцами в волосы у висков, удерживая, фиксируя для меня. И я наконец, наконец чувствую то, чего жаждал с той самой секунды, как распахнул перед Настенькой дверь. И сознание сползает втемную, горячую пустоту, где есть только Снегурочка, губы под моими, и её тихий, подавленный стон, который она не может сдержать.
Я сдавливаю губы своими, и они мгновенно отвечают — не уступая, а нападая в ответ. Руки Снегурочки вцепляются в свитер на моей спине, пальцы сжимаются, впиваясь в ткань, притягивая меня ближе, пока между нами не остается ни единого просвета. Всё её тело выгибается навстречу, и я чувствую каждый изгиб через тонкую ткань. Господи, она вся как пламя. И я горю.
Язык Настеньки скользит по моей губе, дерзко, требуя впустить его. И я поддаюсь, открываюсь, а в следующую секунду наш поцелуй превращается в нечто влажное, горячее, безудержное. Снегурочка не стесняется, не притворяется, она рычит прямо мне в рот низкий, хриплый звук, и этот звук сводит меня с ума сильнее любых слов. Я отвечаю ей тем же, прижимая к стойке, чувствуя, как дрожит её тело от того же дикого возбуждения, что рвет и меня изнутри.
Руками спускаюсь к бедрам, сжимаю, и одним сильным, но плавным движением поднимаю Настю и усаживаю на холодную столешницу. Она взвизгивает от неожиданности короткий, перехваченный звук прямо в моём рту — и тут же обвивает мои бедра ногами.
Я отрываюсь от ее рта, задыхаясь, и перехожу к шее. Дышу в то место, где бьется пульс, бешено, как у загнанного зверя. Настя откидывает голову назад с тихим стоном, подставляя мне горло. Я прикусываю кожу над ключицей, не сильно, но достаточно, чтобы она впилась ногтями в мои плечи, не отталкивая, а прижимая еще сильнее. Снегурочка хочет больше. Не просто хочет, она требует.
— Мир… — голос срывается, когда мои губы находят её ухо, мочку, которую я зажимаю зубами. — Чёрт… ты…
Настенька не может договорить. Я не даю. Возвращаюсь к её рту, заглушая ругательства поцелуем, в котором теперь вся наша накопившаяся за эти сутки ярость, раздражение, неловкость и эта безумная, необъяснимая тяга. Химия между нами не просто искрит, она бушует огненным штормом. Каждое прикосновение взрывается где-то глубоко внутри, в животе, в члене. Чувствую, как Настя трется о меня. Я отвечаю ей движением бедер, и она стонет прямо мне в губы, задыхаясь.
Одна моя рука скользит под ее свитер, по теплому, упругому животу. Кожа под пальцами горит. Она горячая, шелковистая. Идеальная. Настя вздрагивает, пресс напрягается, и она выдыхает моё имя, когда пальцами нахожу нижний край бюстгальтера. Она не останавливает, а наоборот, выгибается в спине, а грудь подаётся вперёд, прямо в мою ладонь.
Наши взгляды встречаются на секунду. Её глаза распахнутые, тёмные, полные такой же животной, неконтролируемой жажды. В них нет ни тени сомнения. Только вызов: «Ну?»
Медленно, с наслаждением, глядя прямо в глаза, провожу большим пальцем по тонкой ткани бюстгальтера, нащупывая твердый, напряженный сосок. Веки Снегурочки дрожат, она кусает свою опухшую от поцелуев нижнюю губу, но не отводит взгляд. Она держит его, пока я повторяю движение. Снова. И снова. Дыхание становится прерывистым, губы приоткрываются.
Всё это время Настенька сидит на столешнице, зажав меня между своих ног, её руки в моих волосах, на шее, на плечах — она везде. Снегурочка не даёт мне отступить ни на миллиметр.
— Пойдем в спальню? — шепчу я прямо в её влажные, слегка опухшие от поцелуев губы, чувствуя, как желание впивается в меня стальными когтями.
Хочу содрать с неё этот чертовски неуместный сейчас свитер. Хочу почувствовать всю ее кожу под своими ладонями, без преград. Хочу оказаться внутри Снегурочки, в тепле и тесноте, чтобы она забыла своё имя, мое имя, всё на свете, кроме того, как её тело принимает моё. Сейчас. Немедленно.
На секунду затуманенный похотью взгляд Насти проясняется, в нем проскальзывает тень трезвой мысли.
— А как же Мия? — выдыхает она, и пальцы, только что впивавшиеся в спину, слегка разжимаются.
Вопрос обжигает, как холодная вода. Но я не отступаю. Я уже зашел слишком далеко. Обратного пути нет.
— Она проспит до утра, — говорю я с уверенностью, которую черпаю бог знает откуда, и в знак окончания дискуссии прикусываю ее нижнюю губу. Нежно, но достаточно ощутимо, чтобы она вздрогнула и в глазах снова вспыхнул тот самый огонь, что заглушает все доводы рассудка. — Её не разбудит ни перфоратор, ни… — мой голос становится низким, многообещающим, — ничего другое.
Настенька молчит, её грудь тяжело вздымается под моей ладонью. Вижу борьбу в глазах, остатки страха, ответственности, против дикой, захлестнувшей её волны.
— Это ошибка, Мирослав, — произносит Настя, но в голосе нет силы. Это слабый протест, последний барьер, который и она сама хочет, чтобы я снёс.
Я не удостаиваю это возражение долгим ответом. Вместо слов я действую, подхватываю её с холодной столешницы, прижимаю к себе так, что она обвивает меня ногами и руками, пряча лицо в моей шее. Горячее дыхание обжигает кожу.
— Это точно не ошибка, — говорю я твёрдо, неся Снегурочку в сторону спальни.
