Соседка снизу. Подарок на новый год - Настасья Райс
Мирослав останавливается в дверном проеме. Его волосы взъерошены, рукава темного свитера закатаны до локтей, обнажая сильные, с проступающими венами предплечья. Он сбрасывает с себя напряжение, и теперь в его осанке читается не усталость, а какая-то опасная, звериная расслабленность хищника, вышедшего из спячки.
Взгляд Мира скользит по спящей Мии, по огням ёлки, и, наконец, падает на меня. Не благодарный, не уставший, а голодный.
Взгляд обжигает меня по линии шеи, задерживается на ключице, где пульсирует жилка, медленно, как раскалённый воск, стекает по груди, чувствуя каждую неровность дыхания под тонкой тканью свитера, скользит по талии, заставляя кожу под ним сжаться в мурашки, и окончательно останавливается где-то на уровне губ, будто пробуя их на ощупь. Воздух в гостиной перестаёт двигаться, становится густым, как не остывший мёд, и таким же приторно-сладким, липким от невысказанного.
— Чай будешь? — произносит Мирослав соблазнительным, густым шепотом, который не звучит в ушах, а прорастает прямо под кожей.
Он негромко щёлкает языком, делая едва заметный кивок в сторону кухни. И я, не говоря ни слова, киваю в ответ. Мои движения тяжёлые, как будто тянет к нему на невидимой нити. Загипнотизированная его обаянием, которое пахнет теперь не просто уверенностью, а чем-то диким, разрешенным только здесь, в ночной тиши. Безумно, до дрожи в коленях, желающая остаться наедине, чтобы это тягучее, горячее напряжение между нами наконец-то лопнуло.
Мир стоит, не двигаясь, давая мне пройти вперед. Проходя мимо, я чувствую тепло от его тела. Оно растекается по моей коже, будто излучение.
На кухне Мирослав не зажигает верхний свет, только встроенную подсветку над стойкой. Она льёт мягкий, интимный золотой свет, отбрасывая длинные тени. Он подходит к чайнику, но не включает его сразу. Поворачивается ко мне, опираясь о стойку бедрами. Несмотря на то что кухня Мира по квадратам, как моя квартира, мне становится тесно. Слишком узко для двоих, которые не смотрят друг другу в глаза, а изучают губы, линии шеи, сжатые пальцы.
— Твой звонок… — начинаю я, чтобы нарушить тишину, которая снова сгущается.
— Закончился, — отрезает он. Коротко и ясно. — Победила елку?
— Ничья, — отвечаю я, наконец поднимая на него взгляд. Играю в его игру. — Противник был силён, но поле боя осталось за мной. Смотри.
Делаю легкий жест в сторону гостиной, где сияет елка. Мир не оборачивается, его взгляд прикован ко мне.
— Вижу, — говорит он тихо. — И поле боя… бесподобно.
Мирослав отталкивается от стойки и делает один, совсем небольшой шаг. Расстояние тает. Теперь между нами не больше полуметра. Я чувствую запах его кожи, смешанный с тонким ароматом дорогого виски. Значит, в кабинете он пил не только кофе.
— Жаль, звезду не повесила, — говорю я, чтобы сказать хоть что-то, пока колени не подкосились окончательно. — Решила, это должен сделать папа.
— Значит, у меня ещё есть шанс отличиться и не быть вечно занятым.
— У тебя и так уже есть шанс, — вырывается у меня, и я тут же кусаю язык. Это слишком прямо. Слишком откровенно.
Глаза Мира вспыхивают. Огонь в них становится ярче, жарче.
— Это так? — он наклоняется чуть ближе. Его дыхание касается моего лба. — А на что именно есть шанс, Настя?
— На… исправление ошибок, — бормочу я, чувствуя, как горит все лицо.
— Ошибки уже исправляются, — он проводит рукой по воздуху, будто обводя контуры моего тела, не касаясь. От этого жеста по коже бегут искры. — Мне интереснее… компенсация.
— Компенсация? — переспрашиваю я, сглатывая комок в горле.
— Ммм, — Мир издает низкий, одобрительный звук где-то в груди. — За моральный ущерб. За испорченный вечер. За то, что пришлось играть в главного по гирляндам с шестилетним тираном.
Он улыбается, и в этой улыбке нет ни капли снисхождения. Она полна понимания, соучастия и того самого темного, соблазнительного огня.
— Она не тиран. Она ангел, — говорю я, и мои губы сами растягиваются в ответную улыбку.
— Ангел с любовью к потопам, — парирует Мир. Его палец, наконец, опускается — не на мою кожу, а на край столешницы рядом с моей рукой. Он начинает медленно, лениво водить им по полированной поверхности, описывая бессмысленные круги. Сосредоточенно, будто это важнейшее дело. Каждый круг — чуть ближе к моим пальцам. — И знаешь, что?
— Что?
— Что я начинаю быть за это благодарен.
Его палец останавливается и касается мизинца моей руки. Легко, почти случайно. От этого крошечного прикосновения по всему телу пробегает разряд.
Я замираю. Смотрю на наши руки: его — крупная, с выступающими костяшками и тонким блеском часов на запястье; моя — будто застывшая рядом.
— Потому что иначе… — он продолжает, и его голос становится еще тише, еще интимнее. Мирослав наклоняется так, что его слова звучат прямо у моего уха, горячим шепотом. — Иначе я бы так и не узнал, что моя новая соседка — мастер по новогоднему дизайну. И что у нее… невероятно сосредоточенное выражение лица, когда она вешает синий шар на третью ветку справа.
Он запомнил. Он смотрел. Сквозь приоткрытую дверь кабинета, между звонками, он украдкой наблюдал за мной.
Меня охватывает волна жара. Я поворачиваю голову, и наши лица оказываются в сантиметрах друг от друга. Его губы так близко, что я вижу едва заметную сухость на нижней. Хочу провести по ней пальцем. Хочу…
— Это была четвертая ветка, — выдыхаю я ему в губы.
Мир замирает, его глаза темнеют, зрачки расширяются, поглощая радужку. В них чистейшее, немое желание.
Его рука накрывает мою на столешнице, не сжимая, просто заключая в тепло. Большой палец начинает медленно, плавно водить по моему запястью, по тонкой коже, под которой бешено стучит пульс. Это движение гипнотическое, бесконечно чувственное. Оно говорит о терпении, которое на пределе. О контроле, который вот-вот сорвется.
Я не дышу. Весь мир сузился до точки соприкосновения его кожи с моей, до его взгляда, до густого воздуха, пахнущего им.
— Мир… — имя срывается с губ само, мольбой или предупреждением, я уже и сама не знаю.
— Чаю, кажется, придется подождать, — говорит Мирослав, и в его голосе слышится хриплая, победоносная нота.
Мир знает, что я хочу его, что игра кончилась. Остался только этот шаг, и он его делает, закрывает последние сантиметры между нами.
12 глава
Мирослав.
Я держал себя в руках, сколько хватило сил. Всю эту вечность, пока её дыхание смешивалось с моим, а палец выжигал на запястье огненную дорожку. Я держался на честном слове, на последних обломках рассудка, которые
