Соседка снизу. Подарок на новый год - Настасья Райс
— Мир… — начинаю я, но имя обрывается на полуслове, превращаясь в короткий, сдавленный выдох.
Мирослав не просто приблизился, он стёр расстояние, растворил его одним плавным, беззвучным движением. Теперь он стоит вплотную, да настолько близко, что я различаю каждую ресницу, тень от небритых щёк, мельчайшие золотистые искорки в его тёмных зрачках. Я чувствую тепло, исходящее от его тела, через тонкую ткань свитера.
Воздух между нами сгущается, становится упругим, как натянутая струна. Мой взгляд против воли скользит вниз, к его губам. Они сомкнуты в тонкую, твёрдую линию, но уголки слегка подрагивают, будто сдерживая какую-то мысль, слово, которое вот-вот сорвется. Мир не касается меня, но его близость — это уже прикосновение. Оно давит на кожу, заставляет учащенно биться сердце, вытесняет из лёгких воздух.
Я замираю, словно кролик перед удавом. Но это не страх парализует, это что-то иное. Острое, щемящее, сладкое предвкушение. Ожидание. Мирослав молчит и просто смотрит.
— Настенька… — соблазнительный, густой шепот, который не звучит в ушах, а рождается где-то в самом воздухе между нами. Он опаляет мою кожу, будто само дыхание, с которым Мир произносит это уменьшительно-ласкательное, непривычное имя, — горячее и влажное. Оно стекает по моей шее тонкой, обжигающей струйкой, заставляя мурашки, бежать ниже, под воротник свитера. Мое собственное дыхание перехватывает, а в висках начинает отчаянно стучать.
— Ты сейчас будешь возражать. Вспоминать приличия, рассуждать о правилах. — Его дыхание смешивается с моим, создавая общее, горячее пространство между нашими лицами. — Но твоя квартира сейчас — не место для праздника. А здесь… здесь есть всё. И я не позволю тебе встретить Новый год в одиночестве. И я… — Мир делает паузу, и в его глазах вспыхивает тот самый огонь, что я видела утром на кухне, — я не хочу тебя отпускать.
Мои колени слабеют. Близость парализует и одновременно зажигает каждую клетку. Я вижу его решимость. Это утверждение факта, с которым уже ничего не поделать.
Пытаюсь найти слова, но мозг отказывается работать, захлестывает волной тепла, исходящего от него.
— Ничего не говори, — Мир мягко прерывает, и его палец прикасается к моей ладони. — Позволь мне позаботиться. Хотя бы эти несколько дней.
Прикосновение и эти слова — не давление, а что-то гораздо более опасное. Понимание или предложение якоря в моём личном шторме. Воздух сгущается, наполняясь немым вопросом и тяжестью невысказанного желания — с его стороны… и с моей.
Делаю глубокий, дрожащий вдох, собирая по крупицам остатки своей воли, свою гордость, всё, что ещё не растворилось в его магнетическом поле. Поднимаю на Мира взгляд, встречаюсь с его ожидающим, тёмным, но почему-то честным взглядом.
— Давай… сделаем так, — выдыхаю я, и мой голос звучит тихо, но уже без той предательской дрожи. — Я останусь, на сегодня, чтобы помочь с ёлкой. Чтобы… — я ищу безопасное слово, — чтобы Мия не расстроилась. А завтра… завтра я подумаю. Оставаться дольше или нет. Это моё условие.
Произношу, зная, что это — чистейшая капитуляция, лишь замаскированная под временное перемирие. «Сегодня» плавно, неотвратимо перетечёт в завтрашнее утро с запахом кофе и эхом детского смеха на кухне. А там — рукой подать до новогодней ночи, до боя курантов, который мы, кажется, уже обречены встретить вместе. Но мне отчаянно нужна хотя бы эта иллюзия выбора, этот последний, хрупкий рубеж в собственном сознании. Чтобы не чувствовать себя полностью, тотально зависимой от доброй воли Мирослава. От его решений. От него.
И это пугает больше всего. Я не понимаю, как Мир может так молниеносно и глубоко влиять на меня, ломая все внутренние защиты. Я никогда, никогда не вела себя так. Не позволяла незнакомым людям входить в своё пространство, не говоря уже о том, чтобы оставаться в их доме. Моя логичная, ясная линия поведения в этой ситуации прописана как по учебнику: рвать и метать, требовать скорейшего и полного восстановления моей квартиры через страховку или суд, сохранять ледяную дистанцию.
А вместо этого… вместо этого какая-то часть меня готова просто растечься. Раствориться в этой странной, вынужденной близости. Предать все свои принципы ради смутной надежды на… на что? На тепло? На то, чтобы кто-то сильный просто сказал «я всё улажу» и взял на себя груз этой катастрофы? На его взгляд, который прожигает меня насквозь, оставляя на душе опалины?
Мирослав безумно харизматичный. Не ярко, не напоказ. Его обаяние — другого рода. Это сила спокойной уверенности, которая чувствуется в каждом жесте. Это парадоксальное сочетание железной воли — и той самой нежной, почти невидимой заботы, с которой он целует дочь в висок или поправляет ветку на ёлке. Он не пытается понравиться, и этого, оказывается, более чем достаточно, чтобы мои рациональные доводы рассыпались в прах, оставляя лишь смутное, щемящее желание… поддаться.
Мирослав слегка наклоняет голову, и в уголках его глаз появляются морщинки, что выдают скрытую улыбку.
— «Подумаю» — это моё любимое женское слово, — замечает он, и в его голосе звучит легкая, почти неуловимая насмешка, которая не обижает, а щекочет нервы. — Оно обычно означает «да», но с сохранением лица и правом потом сказать «я же предупреждала, что подумаю».
Я не могу сдержать короткий, фыркающий смешок, хотя и пытаюсь сохранить серьезность.
— Ты, кажется, считаешь себя экспертом в женской логике, — парирую я, скрещивая руки на груди, но это уже не защитная поза, а скорее игровая.
— О, это не логика, — Мир делает шаг назад, давая мне пространство, но его взгляд по-прежнему держит меня в мягком, но неотвратимом фокусе. — Но мне не привыкать к сложным расчетам. Особенно когда на кону такие стратегически важные объекты.
Мирослав обводит взглядом меня, и от этого «взвешивающего» жеста по телу снова пробегают мурашки.
— Я — стратегически важный объект? — поднимаю бровь, стараясь, чтобы голос звучал сухо, но получается скорее кокетливо.
— Безусловно, — кивает Мир с полной, почти деловитой серьезностью. — Объект «Соседка-Х». Высокая степень скрытности, непредсказуемая реакция на внешние воздействия, потенциально
