Соседка снизу. Подарок на новый год - Настасья Райс
Мы выходим на улицу. Я несу самый тяжёлый пакет. Настя — тот, где мишура. Мия скачет вокруг, размахивая небольшим пакетиком с конфетти, которое ей наконец-то купили.
— Куда дальше? — спрашиваю я.
— Теперь — главное, — говорит Настя, садясь в машину. — Ёлка.
Сажусь в машину и смотрю на неё через зеркало заднего вида. Она прижимает к себе пакет с шарами, будто боясь, что они разобьются по дороге. И в этот момент я больше не вижу в ней разгневанную соседку или сложного партнёра по ремонту. Я вижу женщину, которая с серьезностью полководца только что провела операцию «Захват праздника». И победила. В том числе — меня.
И одно я знаю точно, этот Новый год мы встретим вместе.
* * *
После покупки елки мы, наконец, едем домой. Веду машину, а в голове уже автоматически выстраиваю план на вечер: установка ёлки, ужин, укладка Мии, а потом… потом несколько часов работы над проектом «Омега», пока мир будет готовиться к празднику. А завтра с раннего утра работа в квартире Насти. Нужно хоть половину сделать.
Тишину в салоне нарушает мелодичный звонок. Настя, сидящая рядом, смотрит на экран, и её лицо на мгновение становится осторожным, закрытым. Она берет трубку.
— Привет… Да, всё в порядке… Нет, ничего страшного, просто соседи… — Она говорит тихо, отворачиваясь к окну, но в салоне тихо, и я невольно слышу. — Да, я буду дома. Одна. Как и планировала… Нет-нет, не надо, всё хорошо. Правда. Хорошо. Пока.
Снегурочка кладет телефон на колени, и какое-то время просто смотрит в темноту за окном. Её профиль кажется особенно хрупким в мелькающих огнях фонарей. Фраза «буду дома одна» повисает в воздухе тяжелым, одиноким эхом. Она произнесла это так просто, как констатацию факта, но в этой простоте было столько… привычной горечи. Как будто давно смирилась.
У меня в горле застревает какой-то комок. Хочу что-то сказать. Предложить… Но мой мозг, привыкший к переговорам, в этот момент выдаёт только пустоту.
— Тётя Настя… — начинает Мия своим звонким голосом, нарушая тягостное молчание. — Ой, Настя! — поправляет она себя и лучезарно улыбается. Я сегодня слышал, как снегурочка мягко попросила её не использовать это «тётя». «Просто Настя, ладно? Я пока ещё не тётя.». Для Мии, кажется, это стало знаком особого доверия.
Настя оборачивается к ней, и её лицо смягчается, оттаивая от ледяной маски одиночества.
— Слушаю тебя, — говорит она, и в голосе снова появляются тёплые нотки.
— А ты… — Мия подтягивается поближе к передним сиденьям, глаза, огромные и синие в полумраке, полны самой искренней, безоружной надежды. — А ты будешь с нами ждать Деда Мороза? И смотреть салюты в окно? А ещё можно зажечь бенгальские огни! Папа купил целую коробку!
Дочка выпаливает это всё одним дыханием, и её слова висят в тёплом, хвойном воздухе салона как самое естественное и неоспоримое предложение в мире. Вижу, как Настя замирает. Она смотрит на Мию, и ее лицо, освещенное мерцанием уличных фонарей, становится удивительно мягким. Потом взгляд коротко — на долю секунды, но невероятно остро — скользит по мне. В глазах мелькает целая буря: неловкость, смущение, какая-то глубокая, щемящая нежность к ребенку и… страх. Настоящий, почти животный страх. Страх нарушить хрупкие границы, стать навязчивой, поверить в эту сладкую сказку, которая с рассветом может рассыпаться, оставив лишь осадок неловкости и пустоту привычного одиночества.
Снегурочка молчит, прикусив нижнюю губу, и эти несколько секунд кажутся вечностью, наполненной тиканьем поворотника, запахом ёлки и громким биением моего собственного сердца где-то в основании горла. Она смотрит в свои колени, и кажется, вот-вот произнесет вежливый, убийственный отказ.
Я резко поворачиваю руль и припарковываюсь у нашего подъезда с характерным скрежетом шин по утрамбованному снегу. Глушу двигатель и поворачиваюсь к ней всем корпусом, преодолевая сопротивление собственной осторожности.
— Мия права, — выпаливаю я, и мой голос звучит чуть хрипло, резче, чем я планировал. Настя вздрагивает и поднимает на меня удивлённый, настороженный взгляд. — Я и вправду купил целую коробку бенгальских огней. И если разбираться с ней вдвоем, — я делаю паузу, ловя её взгляд и пытаясь вложить в свои слова лёгкость, — то к лету, пожалуй, и управимся. Если повезёт.
Уголки моих губ растягиваются в улыбку. Я помню то напряжение, ту искру, что проскочила между нами утром на кухне. Помню её смех в магазине. Помню, как она спала, обняв Мию. И я не хочу, чтобы это заканчивалось, чтобы этот Новый год она встречала в одиночестве, в квартире, которая всё ещё пахнет бедствием. Не хочу этого гораздо сильнее, чем боюсь показаться навязчивым или нарушить свои же правила.
— Так что… нужен технический надзор, — добавляю я уже более спокойно, разворачиваясь и открывая свою дверь, давая ей пространство и время. Холодный воздух врывается внутрь. — Иначе мы тут с дочерью натворим дел. И тогда ваш ремонт точно придётся делать капитально по всей квартире. — Подмигиваю Насте и вылезаю из машины.
9 глава
Не понимаю, как, но я сижу в квартире Мирослава. Очарованная, загипнотизированная, пойманная в ловушку из аромата хвои, детского смеха и невероятного, странного магнетизма Мира.
Наблюдаю, как Мия, высунув кончик языка от старания, выводит на огромном листе фломастером ёлку. Не просто треугольник с шариками. А целое произведение: с пушистыми ветками, с котом у ствола, с папой и… с длинноволосой девушкой сбоку, которую она подписала корявым «НСТЯ».
На их предложение я не сказала «да», не воскликнула «конечно!». Я вообще, кажется, ничего внятного не произнесла в ответ на их дуэтное предложение. Но когда Мир, взяв ключи, сказал: «Я спущусь, проверю температуру в комнатах. Ты… побудешь с ней?», — ноги сами понесли меня внутрь его дома. Добровольно? Или против моей воли? А может, как раз по ее тайному, глубинному желанию?
И вот я здесь. В логове «врага». И он не кажется врагом. Он кажется… тёплой крепостью. А я — добровольным пленником, который и не думает о побеге. Потому что здесь пахнет обещанными блинчиками (они действительно были со сгущёнкой), здесь стоит в дверном проеме тот самый дурацкий голубой олень, а эта девочка… Эта девочка рисует меня в своей новогодней картине как часть их мира.
Обнимаю колени, прижавшись к спинке дивана, и чувствую, как каменная глыба обиды и раздражения, что лежала у меня в груди, даёт ещё одну глубокую трещину. И сквозь нее пробивается что-то светлое, щемящее и очень-очень опасное.
Я с силой встряхиваю головой, будто могу физически отогнать эти предательские мысли.
