Соседка снизу. Подарок на новый год - Настасья Райс
От его слов мне становится одновременно смешно и невероятно тепло. Этот мужчина умудряется говорить о самом серьёзном и нелепом в нашей ситуации так, будто это увлекательный технический проект.
— Надеюсь, в твои обязанности входит и обеспечение объекта горячим питанием? — не выдерживаю я, сдаваясь и позволяя улыбке тронуть губы. — А то я слышала, у вас тут с этим порядок.
— Входит, — Мир отвечает немедленно. — По специальному тарифу «Для пострадавших от деятельности дочери» блинчики со сгущёнкой идут бонусом при долгосрочной аренде.
— Долгосрочная аренда еще не согласована, — огрызаюсь я, но уже чувствую, как вся моя напускная строгость тает, как снежинка на тёплой ладони.
— Переговоры продолжатся, — невозмутимо заключает Мир, поворачиваясь к двери. — А пока начинаем с пробного периода. Сегодняшний вечер: установка ёлки, ужин, бенгальские огни. Завтра — оценка условий и… дальнейшие переговоры. — Он оборачивается на пороге, протягивает мне руку для заключения сделки, и его взгляд снова становится тёплым и прямым. — Идёт?
Смотрю на него и понимаю, что хочу согласиться войти в эту игру, в эту странную, новогоднюю авантюру.
— Идет, — говорю я и, к собственному удивлению, кладу свою ладонь ему в руку. Всего на секунду. Только чтобы почувствовать его теплые, твердые пальцы. Затем отвожу руку. — Но блинчики — строго по смете.
— Есть, — Мир кивает, и в его глазах читается безмерное, торжествующее удовлетворение. — Начинаем операцию «Новогоднее Чудо». Первый этап: усмирение шестилетнего дизайнера интерьеров. Она уже, наверное, всю мишуру размотала.
Мирослав исчезает в коридоре, а я остаюсь стоять посреди гостиной, прижимая к груди руки, в которых еще живет тепло его прикосновения. Кажется, я только что подписала самый рискованный контракт в своей жизни. И что самое странное — ни капли не жалею.
11 глава
Мир, с лёгким скрипом устанавливая тяжёлую, пахнущую зимним лесом ёлку в специальную подставку, похож на могучего лесника. Свет падает на его сконцентрированное лицо, на руки, уверенно фиксирующие ствол. Работа сделана быстро и эффективно. Он отряхивает ладони от хвои.
— Всё, командир, — обращается Мирослав к Мии, которая танцует вокруг в предвкушении. — Все подготовлено. Остальное — на вас.
— Ура! Папа, помоги шарики развесить! — хватает она его за рукав.
Мир наклоняется к ней, его голос становится мягче, но в нём слышится деловая занятость, которую я уже научилась распознавать.
— Рыбка, папе надо на полчасика в кабинет. Очень важный звонок. А вы с Настей — настоящие специалисты. Справитесь без меня? Обещаю, вернусь совсем скоро, на самый ответственный момент — на звёздочку.
Мия на секунду хмурится, оценивая предложение, но его уверенность и слово «специалисты» делают своё дело. Она важно выпрямляется.
— Справимся! Я главная по гирляндам!
— Точно, — Мирослав целует её в макушку, его взгляд на миг встречается с моим, отчего сердце делает кувырок. — Настя, ты — главный художественный руководитель. Не давай ей всё повесить на одну ветку.
Мир уходит в свой кабинет, прикрыв за собой дверь. И мы остаемся одни — я и маленький смерч по имени Мия, окружённые коробками с блёстками, шарами и километрами мишуры.
— Итак, маленький прораб, начинаем? — хлопаю я в ладоши, пытаясь придать процессу организованности, и беру в руки первый шар. Подношу его к пушистой ветке, глядя на ёлку как на чистый холст.
Мия задорно кивает, ее светлые волосы разлетаются, и она с серьёзным видом хватает первого попавшегося пластикового оленёнка, пытаясь прицепить его к самой нижней ветке. Она так старательно высовывает кончик языка, повторяя мою сосредоточенную позу, что я не могу сдержать искренней и широкой улыбки.
Время за украшением пролетает незаметно, растворяясь в смехе, в спорах о том, куда вешать синий шар, в совместном распутывании мишуры. Мы по-настоящему веселимся. Я подбрасываю конфетти Мие, она вешает мне на голову «дождик» и заливается звонким смехом. Я так увлекаюсь, забыв обо всём — о своём потопе, о своей ипотеке, о странности ситуации, — что не сразу замечаю, как шумная возня за моей спиной стихает. Обернувшись, я вижу, что Мия растянулась на диване, сжимая в маленьком кулачке пучок серебристой мишуры. Она уснула посреди нашего праздничного хаоса, устав от восторга.
Мир всё это время не выходил. Из-за двери кабинета изредка доносились приглушённые, но гневные возгласы, обрывки фраз на английском, резкий стук по столу. Он явно задержался куда дольше обещанных «полчасиков». Эта картина — я, украшающая ёлку с его дочерью, пока он яростно борется с какими-то невидимыми врагами по ту сторону двери, — кажется сюрреалистичной и… безумно домашней.
Аккуратно заканчиваю вешать последнюю нить гирлянды. Она мягко окутывает тёмно-зелёные ветки, и комната наполняется уютным, волшебным светом. Остаётся только водрузить на самую верхушку ту самую звезду. Беру её в руки, смотрю на острый кончик, потом — на спящую Мию, на закрытую дверь кабинета. И осторожно кладу звезду обратно в коробку.
Нет. Это я оставлю им. Папе и дочке. Это их маленькая семейная магия.
Смотрю на спящую Мию, на эти мягкие ресницы, прикрывшие её бесконечную энергию. В гостиной тихо, слышно только ровное дыхание ребенка и мое сердце, которое барабанит — от игры, от смеха, от этой странной, немыслимой близости к чужому дому, чужой семье.
А в голове — Мир. Не просто Мирослав — сосед, виновник, должник. А мужчина с тёмными глазами, в которых горит сталь, и в то же время — что-то неуловимо теплое, когда он смотрит на дочь. Или… на меня. Особенно на меня. У меня до сих пор горят щёки от того, как он стоял вплотную в дверном проеме, как дышал мне в лицо, как произносил это «Настенька», которое до сих пор звучит где-то в височных долях, заставляя кровь бежать быстрее.
Как он это делает? Как за сутки разрушает все мои баррикады? Я — человек осторожности. Мои стены высоки, а мосты подняты. Это правило выживания. А он пришёл и рушит все, не словами, а действиями и той самой спокойной, несгибаемой уверенностью, с которой он взял на себя весь этот кошмар. Мир не оправдывался, не увиливал, он смотрел прямо и говорил: «Я исправлю».
Протягиваю руку, касаюсь ветки. Хвоя колется, пахнет морозом и детством. Какая-то часть меня кричит: «Сбеги! Пока не поздно! Это всё — иллюзия!» Но другая, более тихая и настойчивая, уже прижилась здесь. Устроилась на диване, смотрит на мерцающие огни и думает: «А что, если…»
Внезапно тишину разрезает лёгкий
